Четверг
Сен 09
Главная 
Церковь История Церкви ДЕТСКОЕ КРЕЩЕНИЕ. Воспоминания Михаила Андреева
Церковь История Церкви ДЕТСКОЕ КРЕЩЕНИЕ. Воспоминания Михаила Андреева
| ДЕТСКОЕ КРЕЩЕНИЕ. Воспоминания Михаила Андреева |
 |
 |
 |
| 16.10.2009 14:03 | |||
 Моё крещение состоялось в 3-х летнем возрасте на дому. Моя бабушка по материнской линии Полникова Екатерина Григорьевна была глубоко верующим человеком. Воспитанная в строгости старообрядческой общины, она, в соответствии с канонами старообрядцев (их ещё называли «кулугурами»), придавала огромное значение обрядности, различного рода условностям и ограничениям, определяемым правилами. Господь бабушки был строг и сурово смотрел с мрачных, тёмноликих икон старинного письма. Кроме икон, здесь находились и литые из медного сплава распятия. На распятии было изображение креста и Иисуса Христа. Я всегда побаивался этих распятий, особенно могилки с черепом у подножия креста. Чтобы Бог был добрым и прощал грехи, ему надо было много, истово и подолгу молиться, отбивая бесчисленные земные поклоны, а чтобы не спутаться, надо было пользоваться «лестовкой», на которой отмечались положенные для прочтения молитвы. Я помню длинные, тихие, полусумрачные зимние вечера, когда комната освещалась только слабеньким огоньком керосиновой лампы, фитилёк которой был привёрнут. Меня укладывали в постель спать, но я засыпал не сразу, мне была видна спина бабушки, которая стояла перед «кивотом или божницей», где в «красном» углу находились иконы, тихонько шуршала лестовкой и шелестела произносимыми шёпотом молитвами. Бабушка часто крестилась и часто опускалась на колени, отбивая земные поклоны. Время от времени она тяжко вздыхала и шептала по громче: - Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие! Прости нас, Господи, и помилуй! Бабушка опускалась на колени и вставала, опускалась и вставала и вместе с ней металась по белой стене её чёрная тень. Тень казалась мне огромной и живущей отдельно от бабушки своей самостоятельной жизнью. Мне становилось почему-то страшно, я закрывался одеялкой, так что наружу торчал только один нос, и незаметно засыпал под бабушкины шелестение, шёпот и метание её тени. Когда я утром просыпался, было уже светло и я забывал про свои вечерние страхи, но на божницу всё-таки посматривал со страхом. Я знал, что божница – это очень серьёзное, надёжное место. Именно туда, за иконы клали документы и разные бумаги, которые боялись потерять. Я спрашивал: - Баба, почему ты кладёшь всё за иконы? И бабушка серьёзно отвечала (речь бабушки была своеобразной – той самой, которую она усвоила от рождения в родной деревне Корсаковке, где все так говорили, и я постарался, насколько это мне запомнилось, передать специфический колорит бабушкиного говора): - А как же? Господь сохранит! Без Бога не до порога! Господь всё сохранят, и бумаги, и дом, и всех нас, вот только верить надо и молиться! Тех, кто не верит и не молится, Господь накажет, гореть им в геенне огненной. Я вспоминал горницы своих друзей, у многих из которых икон не было, с уважением смотрел на иконы и думал, вот ведь у нас в доме есть Бог! Он строгий, какой-то сердитый, но заботится о нас. Значит, он нас любит? А как же другие, мои друзья, их родители? - Баба, а как же я, я ведь не молюсь? - Ну, тебя Бог простит, ты младенец невинный, тебя Ангел охранят, вот токо беда, слепой он, - сказала бабушка и горестно вздохнула. - Кто слепой, почему? -А потому, мнучек, что не крещённый ты, - бабушка задумалась, - крестить бы тебя надо… -Баб, а как это крестить? -А вот придёт время, и узнашь! Бабушка и раньше мне говорила о Боге, но с этого момента стала рассказывать о Боге, о крещении, о церковных праздниках, начала учить меня молитвам. Отче наш…, Богородице, дево, радуйся… Иисусова молитва - это был первый перечень обязательных для заучивания и ежедневного прочтения молитв. И когда я усвоил эти молитвы, бабушка постоянно говорила мне, что я должен молиться каждые вечер и утро, и что нельзя садиться за стол, лба не перекрестив. - Ты молись, мнучек, младенческа молитва до Господа быстрее доходит, чем от нас, грешных. А когда я забывал или ленился помолиться, бабушка не очень меня бранила, только вздыхала и смотрела укоряюще: - Вот ты не молишься, Бог тебя простит по малолетству, а грех твой на мне будет, что ты такой неслух. И вобче, пока ты младенец или отрок, ответ за тебя на старших, и перво-наперво на родителях. Я эгоистически радовался, что мне ничего не будет и что меня Бог простит за нерадение, а вот бабушку и папу с мамой было жалко и немного стыдно, что, кроме своих грехов на них повиснут и мои тоже. Немного позже, когда я несколько подрос, я начал часто об этом думать и как-то спросил бабушку, когда же кончается младенчество, и когда наступает взрослая ответственность за свои грехи? Бабушка, как-то хитро улыбнулась и сказала: - Ну, раз ты об этом спрашивашь, значит твоя пора пришла и топерь Господь с тебя тоже спросит, как с большого. После этих слов меня как жаром обдало от испуга: - А может с меня уже давно спрос идёт? - Да не бойся ты, мнучек, Господь добр, он прошлого тебе не упомнит, а вот вперёд он тебе знак подаёт, что, мол, пора и честь знать, пора отвечать самому за себя. После этого разговора, была мучительная полоса времени, когда я оглядывался на каждый свой шаг и думал, а не согрешил ли я? И я жарко молился, чтобы Господь простил меня! Со временем такая болезненная острота восприятия своего поведения, как обязательно греховного, несколько притупилась, и я стал жить «нормальной» жизнью. Но с той поры и до нынешних дней молитва на ночь стала моим постоянным спутником и естественной потребностью. Позднее, когда мне стало доступно Слово Божие, и я стал читать Святое Писание, я понял, что быть безгрешным нельзя, просто не получиться, что жизнь без греха прожил только один Иисус Христос. Я уверовал в спасение по Благодати и в отпущение грехов при искреннем покаянии. Бабушка каждый раз предупреждала меня, чтобы я никому не говорил о наших разговорах о Боге. Что надо помалкивать, я уже отлично понимал. Это бабушкино требование не болтать у меня странным образом перекликались с частыми в те времена плакатами, на которых было написано: «Болтун – находка для шпиона», «Враг не дремлет» или просто надпись «Тсс…» под строгим лицом, к губам которого был приложен палец. Я воспринимал требование не болтать, как важную и интересную игру в шпионов и врагов. Вот только почему нельзя было ни о чём говорить с друзьями, ведь они-то совсем не враги! Но тут я вспоминал плакат с огромным, покрытым противными волосками, ухом и надписью: «Враг подслушивает!» И это убеждало меня в необходимости вести себя осмотрительно. Было ещё одно обстоятельство, которое препятствовало моей откровенности с друзьями. Весь наш быт, все домашние разговоры сводились всегда к тому, что есть мы, праведники, принадлежащие к «древлей» вере отцов и прадедов, и есть все остальные «мирские», которые вне нашей семьи и нашего сообщества. И неважно, верят ли они в Бога, есть ли у них иконы дома, молятся ли они! Ибо и иконы их, и молитвы, и сама вера – «неправильные» и у всех у них одна дорога, прямо в ад. Очень опасно было, проживая в мирском окружении, самим не «обмирщиться». А это могло легко произойти, если ты хотя бы раз воспользовался чужой посудой или дал чужому воспользоваться своей. Для «мирских» в доме была специальная чашка, чтобы подать попить и специальная посуда, чтобы угостить. Подобная исключительность нашей семьи льстила моему детскому самолюбию и, в то же время, вела к горестным размышлениям, порой со слезами сожаления о своих друзьях. Поэтому я интуитивно чувствовал, что друзья меня и моих разговоров не поймут, а скорее высмеют меня. Я теперь понимаю, что бабушке сложно было скрупулёзно выдержать все правила, как это было принято у неё на родине, в деревне Карсаковке, населённой одними старообрядцами, где даже купить бытовую химию было проблемой, и где чужаками были только заезжие и пришлые. А здесь, в Саратовском доме был мой отец, который не был старообрядцем и по бабушкиным понятиям был «мирской и табашник», была отцова родня, и с этим как-то надо было жить. К отцу часто приходили люди: знакомые, подчинённые, друзья, и всех надо было привечать и угощать. А чего стоили мои друзья, когда разгорячённые игрой, залетали вместе со мной в избу, чтобы попить, а то и съесть чего-нибудь. Удивительно, как бабушка с чисто крестьянской практичностью и житейской мудростью решала эти сложнейшие и кардинальные вопросы религиозных старообрядческих установлений. Она разделила всех на категории: отец, его родственники и гости – это свои; мои друзья – это младенцы, с которых нет спроса; милиция и представители администрации – это власти предержащие, которым надобно подчиняться и за которых Бог простит. Оставались только случайные посетители, да нищие, и вот к ним бабушка относилась со всей непримиримостью своей веры. Правда, время от времени, бабушка начинала отмывать «обмирщённую» посуду и отмаливать свои прегрешения, и это давало ей успокоение, мир и душевный покой. Кроме бабушки Кати, у меня был ещё один «источник знаний», с которым я мог говорить обо всём, и из которого я частенько получал исчерпывающие разъяснения всех моих недоумений – это бабушка по отцовской линии, баба Соня. Когда я заводил с ней речь о Боге, она очень серьёзно меня выслушивала и всегда умела всё доступно и убедительно объяснить. Если баба Катя была абсолютно неграмотным человеком – она даже не умела расписаться при необходимости, то бабушка Соня, напротив, была очень грамотным человеком – она окончила классическую гимназию, и получила медицинское образование на модных и распространённых в конце IX начале XX века курсах, став дипломированной акушеркой. Она была знакома с первым наркомом здравоохранения Николаем Семашко, которого звала просто Колей. По мужу она была Андреева Софья Фёдоровна, а в девичестве Софья Теодоровна Мельцер. Как я теперь понимаю, баба Соня была для меня противовесом всего внешнего мира по отношению к замкнутому мирку бабы Кати. Баба Соня была лютеранкой, и основу её верования составляли прагматизм, здравый смысл и терпимость. Она говорила: - Екатерина Григорьевна верит в Бога и это главное. Она христианка, её с детства так учили, и она не знает ничего другого. Она человек неграмотный, но чистый. Ты её слушай и не перечь. А что непонятно, спрашивай у меня. - Баб, а правда, что из чужой посуды есть грех? Или давать свою посуду чужим? - Конечно же, нет! – говорила баба Соня, - Но в этом есть определённый гигиенический смысл, ведь ты не знаешь, с каким человеком имеешь дело? Вполне может оказаться, что он больной и заразный. Так что, большой беды в правилах Екатерины Григорьевны нет, а, пожалуй, даже определённая польза. Вот такими неожиданными для меня рассуждениями баба Соня устраняла сумятицу в моей голове. Вообще, после разговоров с бабушкой Соней всё становилось удивительно легко и просто. Тут баба Соня внимательно посмотрела на меня своим «воспитательным» взглядом. Бабушка носила круглые очки в тонкой металлической оправе с пружинящими дужками – такие очки я потом видел на портретах А.С. Грибоедова и Н.Г. Чернышевского. «Воспитательный», как я про него говорил, взгляд у бабушки был очень пристальным и внимательным, поверх очков, которые она в этом случае сдвигала почти на кончик носа. - А вот по поводу крещения твоего Екатерина Григорьевна решила правильно. Я тоже об этом подумывала и могла бы сама тебя окрестить, но мне трудно это сделать здесь. Бабушка Соня жила вместе со своим младшим сыном Всеволодом Васильевичем и снохой Евгенией Николаевной, с которой отношения у неё складывались не лучшим образом. - Я думаю, что водное крещение во имя Отца и Сына и Святого Духа, которое человек приемлет единожды в жизни, тебе может дать и Екатерина Григорьевна. Я теперь понимаю, что по поводу Крещения, баба Соня рассуждала, как истинная лютеранка, когда, в отсутствии священнослужителя, крещение мог произвести любой верующий. Здесь лютеране и старообрядцы сошлись. Но баба Катя сама крестить не решилась, по своей малограмотности, хотя и была женой наставника общины. Выход из положения был найден. Бабушка Катя обратилась к своей дальней родственнице (в Карсаковке, как мне потом казалось, все были в какой-то степени родства), которую я помню, как бабу Дуню. Это была невысокая старушка, полная, но без толщины, с мягким и добрым лицом, на котором особенно выделялись её губы с большой синевато-фиолетовой родинкой на нижней губе в левом углу рта. Баба Дуня была подвижной, но какой-то очень тихой, незаметной. Ходила она в тёмной одежде, зимой в плюшевой чёрной кацавейке и неизменном платке, зимой тёплом, а летом лёгком. Платок был одет коньком и застёгнут под подбородком на «английскую» булавку. Кстати, так носили платки все женщины из Карсаковки. - Дуня грамоте знат, она Писание читат и все правила знат, - говорила баба Катя моей маме,- не зря её зовут «читать». (Я уже слышал, что, когда кто-нибудь умрёт, то по нему надо «читать» Псалтырь). Она хорошая чтица и живёт праведно, по-монашески. Вот она Мишутку и окрестит. - Это бы хорошо, - сказала мама, - но как это сделать и где? У Евдокеи нельзя, она сама живёт на птичьих правах, где уж там крестить! - А вот мы к ней сходим на Кузнечную и обо всём договоримся. - Ну, дай то Бог! Мне было интересно, ведь разговор шёл про меня! А когда баба Катя пойдёт, а возьмёт ли меня с собой, и что такое Кузнечная? Некоторое время спустя, бабушка напекла «кокурок», (что-то среднее между мягкими пряниками и сдобным печеньем) и мы с ней принаряженные и с узелком «гостинцев» отправились к бабе Дуне. Оказалось, Кузнечная – это улица и идти до неё довольно далеко. У меня устали ножки, но на ручки я не просился, потому что понимал: бабушка старенькая и я ей не по силам. Однако бабушка чувствовала мою усталость, и мы с ней частенько присаживались отдохнуть «в холодке», то есть под деревом, либо в тени дома или забора. Благо тогда в Саратове почти у каждого дома были завалинки, а у каждого двора лавочки, на которых по вечерам любили посидеть и посудачить взрослые, преимущественно старички и старушки. Вокруг таких посиделок резвились мы, ребятня, а иногда, тихо сидели и слушали неторопливые разговоры взрослых. Позже, когда взрослые уходили домой и «загоняли» малышню, лавочки и завалинки становились пристанищем подростков и молодёжи – ведь пойти-то было некуда, шла война, а общаться-то хотелось! Так потихоньку мы добрались до дома, в котором жила баба Дуня со своими родственниками. Дом находился на Кузнечной улице недалеко от Радищевской по направлению к Волге. Как я потом узнал, на том примерно месте располагалась до октябрьского переворота старообрядческая церковь. Баба Дуня была дома, нам очень обрадовалась. - Катерина, как это ты удумала? Така жара, а ты ещё с мальчонкой? Ну слава Те, Господи, пришли! Проходите в горницу, моих-то дома никого нет. Сейчас чай пить будем. - Вот и хорошо, а я тут и заварочки захватила, - сказала баба Катя, - накось, возьми гостинчики. - Ты чего это удумала, чать поди самим есть нечего, а ты и чай, и сахарку пилёного, и кокурков. - Чать не кажинный день по гостям ходим, да и дело у меня к тебе. - А како дело-то? - Да вот мнучка окрестить, время тяжёлое, смутное, война кругом, а ему уже пятый годок пошёл. - Да, непорядок, конешно, надо крестить, но об этом потом, а счас чайку попьём, а потом покалякам. Мы сели за накрытый клеёнкой стол, перед каждым была кружка с чаем а в середине стола стояла тарелка с кокурками и блюдечко с мелко наколотым специальными сахарными щипчиками рафинадом. Бабушки брали по маленькому кусочку сахару в рот и прихлёбывали горячий свежезаваренный чай. Это называлось пить чай вприкуску. А мне сахару положили в кружку, что называлось внакладку. (Был ещё один способ чаепития – вприглядку, это когда сахару было очень мало, иногда один кусочек на всю семью, вот тогда его клали на блюдце посредине стола и отхлёбывали чай, глядя на сахар.) - Давно я настоящего чайку не пила, спаси тебя Христос, Катерина. - Да что уж там, ты пей, пей в охотку. - А мальчонка, видать, сморился, вишь, как калюёт носом. Я, было, приободрился, но бабушка Дуня подхватила меня своими мягкими руками и перенесла на ещё более мягкую постель, где, утомлённый дальним переходом по жаре, разморённый сдобными кокурками и сладким чаем, быстро задремал под тихий говорок двух бабушек. Видимо, бабушки в тот день обо всём договорились, и вскоре меня окрестили. Я отлично помню тот летний, солнечный, жаркий день, в который состоялось крещение. Обычно на ночь окна в доме закрывались ставнями и запирались изнутри на засов. Так как дома на окраине Саратова были преимущественно одноэтажными, то это было определённой гарантией от незваных ночных гостей. В летнее жаркое время ставни оставались закрытыми на весь день, особенно на солнечной стороне, чтобы иметь в доме хоть какую-то прохладу. Наш дом стоял как раз на солнечной стороне, и поэтому закрытые ставни днём были обычным делом и ни у кого не вызывали интереса. В горницу еще затемно, с вечера прикатили бочёнок ведра на три, а поутру залили его подогретой водой. Я вертелся тут же, но на мои вопросы зачем бочёнок? Никто не отвечал, и взрослые только молча, таинственно переглядывались. Я знал, что в бочках на зиму солят огурцы, помидоры, капусту. При этом бочки моют, запаривают кипятком, чтобы дерево очистилось и разбухло, и чтобы рассохшиеся бочки не текли, но всё это бывает позже, ближе к осени, и не в избе, а во дворе. А тут бочка в доме, ничего себе! Меня выпроводили поиграть во дворе, но строго предупредили, чтобы я никуда со двора не шастал и никого к себе во двор не приваживал. Приказание было непонятное и даже обидное, но по торжественному виду мамы и бабушки я понял, что готовится что-то необычное, и подчинился без капризов. Интересно, что же всё-таки будет? Тут в калитку постучали, мама быстро вышла из дома к воротам и спросила: - Кто там? - Открывай Прасковея, это мы, - послышалось из-за калитки. Мама открыла задвижку и во двор вошла баба Дуня, а с ней ещё две старушки в чистой одежде и платках, одетых коньком и закреплённых под подбородками английскими булавками. Я бросился в избу с криком: - Баба, там баба Дуня пришла и с ней ещё две тёти! - Тише, тише ты, что вопишь, как оглашенный. Чать не слепая, вижу, что пришли, - ответила бабушка, идя навстречу гостям, - Проходите, проходите в горницу, гостенёчки дорогие. А мы вас уже поджидам давно, у нас уж всё готово. Вошедшие встали в ряд перед иконами, дружно перекрестились, и, только после этого, поздоровались мамой и бабушкой. Они посетовали, что задержались по причине того, что одна из них живёт далеко, в Сталинском районе города, а трамваи известно как сейчас ходят. Потом баба Дуня сказала: - Ты, Катерина, готовь младенца-то, пока мы тут всё как следоват спроворим. Баба Катя взяла меня за руку и с улыбкой сказала: - Пойдём, мнучек, в другу избу, я тебе всё обскажу. А то ты весь извелси, что, дескать, тут будет? На территории двора стояли две почти одинаковых избы, побольше - наша, и поменьше дяди Сашина, - это бабушкин сын, который ещё на фронте, но это изба для него. А пока мы жили в двух домах. В одном мы все, а во втором постоянно жил кто-нибудь из деревенских бабушкиных родственников, которые приезжали в Саратов по делам или продавать на базаре урожай со своего огорода. Мы пошли в эту избу напротив, где бабушка меня умыла, причесала и одела во всё чистое, благо, по летнему времени, одеть пришлось только трусы и майку. - Сегодня мы тебя окрестим, мнучек, - торжественно сказала бабушка. Мне сделалось страшно от неизвестности. - Баб, а как это? Это не больно? - Нет, - засмеялась бабушка, - тебя только искупают в купели и сёстры с Дуняшей помолятся. - Баб, а где купель? – в моём воображении купель, это значит ванная или, на худой конец, большое корыто. - Как где, - отвечала бабушка, - а бочку ты рази не видал? Это и есть купель! Бабушка видела мою растерянность и непонимание: - Купель, это большая посуда для крещения, куды может окунуться человек. Для больших нужна большая купель, а ты - маненький, тебе и бочёнка хватит. Тут нас позвали, и мы пошли в избу, где стоял бочёнок с водой. В горнице было светло от лампадки перед иконами и свечей, что были прилеплены по верхнему краю бочонка. Свечи горели весело, огоньки потрескивали и как бы играли от движения воздуха в комнате. Огоньки свечей отражались в воде, и от света свечей вода казалась абсолютно тёмной, бездонной. Баба Дуня и сёстры стояли вокруг купели и очень тихо, но торжественно пели. Слова были мне непонятны, но хорошие голоса выводили красивую мелодию, звучали слитно, в унисон. Я почувствовал необычность всего происходящего и притих. Дальше я помню, что меня раздели, баба Дуня взяла меня на руки и медленно опустила в воду. Вода была не холодная и не тёплая, а какая-то лёгкая и я её не ощущал. Я стоял на дне бочёнка, а голова моя была над водой. Тут баба Дуня положила мне на голову свою мягкую, тёплую руку и, со словами: - Крестится раб Божий младенец Михаил во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! трижды нажала мне на головку, понуждая меня скрыться под водой. И вот что интересно! Я до сих пор помню ощущение необыкновенной лёгкости и какой-то радости, которая переполнила мою душу. Моё сердечко трепетало от непонятного восторга, а вода не была водой, как обычно. Из-под воды над головой я видел ясную от света свечей поверхность воды, которая казалась мне кристально чистой и прозрачной, как безоблачным небом, на котором ярко горели ясные звёздочки – свечки. Я никак не могу отделаться от ощущения, что это действительно была необыкновенная вода, даже не вода, а нечто необъяснимое, некая субстанция, которой можно было дышать. И я уверен, что во время погружений дышал под водой! Не знаю, а может быть это просто такое впечатление, которое сложилось у меня из-за краткости пребывания под водой во время троекратного принудительного погружения. Но одно я могу твёрдо засвидетельствовать, что подобной легкости и восторга в последствии уже никогда не испытывал при различных погружениях и ныряниях, которых было много потом в моей долгой жизни! Проповедник московского прихода Св.Михаила Архангела ЕЛЦ АИ Михаил Дмитриевич Андреев Trackback(0)
Комментарии (2)
  Автор: Kakhaber Pitnava, января 31, 2010
Дорогой Михаил!
Отдохнул при Чтении вашего воспоминания об крещение, Я вспомнил мое крещение когда Бог совершил чудо и исцелил меня от температуры 41 градусов. помню лица коммунистических мафиози (друзей моего отца) которые удивлялись чуду от Господа. И первую Любовь которую излил на меня Дух Святой которую я в тайне держал в долгое время... Спасибо Каха Питнава
Написать комментарий
|
TrackBack URI for this entry
RSS feed Comments
Популярное видео
МЫ - СОЛЬ ЗЕМЛИ!
БОГ ДЕЛАЕТ НАС СОЛЬЮ И СВЕТОМ, А НЕ ТРЕБУЕТ ИМИ БЫТЬ. Проповедь Владимира Шварцкопфа
ПАРТНЕРСТВО
Евангелическо-лютеранская церковь Аугсбургского исповедания в России © 2002 - 2010 Лютеранство в России.
(495)949-07-07,8-909-935-82-78 russianluther@mail.ru, icq:
466978679
PR консультации, Медиа-менеджмент, SMO, SMM проекта -
(495)949-07-07,8-909-935-82-78 russianluther@mail.ru, icq:
466978679PR консультации, Медиа-менеджмент, SMO, SMM проекта -
Так стало светло на душе!
Спасибо, Михаил!