НАЧАЛО РАБОТЫ В САРАТОВЕ.Из воспоминаний Михаила Андреева,проповедника прихода Св.Михаила Архангела ЕЛЦ АИ г.Москвы

Главная

Общество

Творчество

06.01.2010 00:49

Я ИЩУ РАБОТУ

Ещё до защиты диплома и официального окончания института начались мои хождения по Саратовским предприятиям. Я побывал у кадровиков заводов «Электротермического оборудования», «Техстекло», «Строймаш», «Серп и Молот», «Комбайн», различные НИИ. Я сразу заметил одно интересное обстоятельство: когда узнавали, что я выпускник института механизации сельского хозяйства, то противу ожидания, не давали сразу отворот поворот, чего я резонно опасался, а наоборот начинали подробно расспрашивать как учился, с чем имел дело на практике, к чему есть особый личный интерес. Говорили, что вот у нас работают ещё ваши выпускники и мы ими довольны. Но все, как один, предлагали работу мало оплачиваемую, оговариваясь, что это для начала. Но мне как-то всё это не нравилось. Я вспоминал свою заводскую практику на тракторном заводе в Волгограде, и меня совсем не привлекало проводить дни, месяцы, годы за однообразной работой в дымных цехах, в замасленных заводских дворах, или в каком-нибудь отделе НИИ за чертёжным или письменным столом. Я, не без основания, считал, что очень важно, как ты начнёшь свой трудовой путь, ибо начало могло определить всю твою дальнейшую судьбу. Устраиваться на работу, заранее зная, что она тебе не нравится, что ты всё равно её будешь менять, не стоило. Тем более, переходы с места на место не приветствовались, и тех, кто часто менял работу называли «летунами», а кадровики относились к таким настороженно. Но главное, я был уже «отравлен» преподавательской работой, и, разговаривая с очередным кадровиком, я уже был внутренне настроен, что мне это не подходит.

И всё-таки было любопытно, почему мне не отказывали, почему выпускников политехнического института вежливо выпроваживали, а мне предлагали трудоустройство. Я об этом задумался и понял – всё дело в специфике подготовки: в особенностях учебного плана и преподавательском составе. Дело в том, что наш институт готовил специалистов широкого профиля. Это был один из немногих вузов в стране, которые работали по учебным планам старой, дореволюционной школы.

Это была подготовка, рассчитанная на то, что специалисту не на кого полагаться в своей практической работе, кроме как на самого себя. Так работали земские врачи, которые не могли направить пациента к узкому специалисту только потому, что их попросту не было по близости. Так работали и инженеры, подготовка которых позволяла им заменять собой целый институт. Ярким примером может служить известный русский писатель и одновременно инженер-путеец. Гарин-Михайловский. В своей трилогии «Гимназисты», «Студенты», Инженеры» он очень ярко описал подготовку специалистов в царской России. Будучи выпускником Санкт-Петербургского императорского института инженеров путей сообщения, он возглавил экспедицию по изысканию трассы будущей железной дороги на Дальний Восток. При нём был отряд солдат на лошадях и десятник (по совремённой квалификации что-то вроде техника-топографа или геодезиста) а в рюкзаке был знаменитый справочник для инженеров Hutte, и этого было достаточно, чтобы он подготовил трассу с расчётами мостов, тоннельных переходов и местами размещения станций и полустанков. В последствии отчёт его экспедиции был положен в основу при проектировании трассы Байкало-Амурской магистрали!

Так вот, наш институт переехал из Москвы со всем своим преподавательским составом. Он был переименован из технологического машиностроительного института в институт механизации и электрификации сельского хозяйства. И его учебный план был разумно составлен, исходя из предпосылки, что инженер на селе не будет, как и земский врач, иметь узких специалистов, а должен будет все вопросы решать сам. Поэтому учиться было трудно: была масса предметов, среди которых большое внимание уделялось математике, большое количество курсовых работ и проектов. Приходилось много чертить, производить расчёты и решать неординарные технические задачи. На селе могли возникать разные вопросы, и их надо было решать самому, пользуясь только своими знаниями и справочной литературой. Например.

Есть машинно-тракторный парк, значит ты специалист по его грамотной эксплуатации.
Есть автомобили, значит ты специалист по эксплуатации автопарка.
Есть дорожно-строительная техника, значит будь добр разбираться в дорожно-строительных работах.
Есть котельная, значит ты теплотехник.
Есть водопровод и канализация, значит ты ещё и сантехник.
Ест электростанция, ЛЭП и электрическая сеть, значит - ты ещё и электрик.

А ведь вся эта масса технических устройств имеет обыкновение время от времени выходить из строя за счёт аварий или просто износа. Значит, у тебя есть ремонтная база.
А это значит наличие металлорежущих и деревообрабатывающих станков. Значит ты уже инженер - технолог по холодной обработке металлов и древесины. У тебя есть кузница и литейка - значит ты также специалист по горячей обработке металлов. Есть сварка - ты специалист по сварке.

Но ведь машины и механизмы имеют дело с живыми растениями и животными, значит надо быть сведущим в почвоведении, растениеводстве и животноводстве. Казалось бы кто обнимет всё это необъятное? Ведь, положим, готовят инженера-автомобилиста, так он и может, что трудиться в гаражном хозяйстве, эксплуатируя и ремонтируя автомобили. А тут такое разнообразие! А выход был в одной мысли, которую нам внушил ещё на первом курсе наш старейший преподаватель профессор Костровский Витольд Владиславович:

-    Что такое образование и инженерная подготовка? Это не сумма знаний, которая может за годы учёбы накопиться в феноменальной памяти. Это умение забыть всё, чему вас учили, потому что голова не мусорный ящик и не чердак с пыльными вещами. Голова это диспетчерская, которая владеет информацией и методикой поиска интересующего вас вопроса в справочном материале.

И в самом деле, все эти курсовые работы и проекты, а также очень обширная практика обеспечивали универсальность подготовки будущего специалиста и его быструю адаптацию в любой отрасли, на любом производстве. В хорошей подготовке был плюс для работы на селе, но и минус для государства, потому что сельского инженера с удовольствием брали на работу везде в городских предприятиях. Руководителей и кадровиков за это наказывали, но они всё таки шли на подобные нарушения т брали хороших специалистов, тем более, что такой беглец из деревни будет рад любому трудоустройству в городе и можно его принять на должность с невысокой оплатой и не особенно престижную. Так чаще всего и было. Это уже потом, поработав на предприятии, молодые специалисты укоренялись и шли в гору по карьерной лестнице. Требовалось совсем немного времени, чтобы наш выпускник становился на любом производстве «своим» человеком и даже претендовал на ведущую роль. Те, с кем я учился, успешно работали в автохозяйствах, в управлениях механизации, в мостоотрядах в дорожно-строительных и просто строительных организациях, на заводах разного профиля от литейного производства до производства стекла и электронных приборов.

В результате я уяснил для себя, что при наличии «свободного диплома» с трудоустройством проблем нет и можно даже «торговаться» и «подороже продавать» себя. Но это мне уже было не интересно, я уже укрепился в сознании, что надо пробиваться на преподавательскую работу и быть ближе к науке. И я решил съездить в НИИСХ Ю-В (Нучно-исследовательский институт сельского хозяйства юго-востока СССР).Начиная со второго курса, я занимался в спортивной мотоциклетной секции ДОСААФ при институте, и с мотоцикла практически не слезал всё лето.(ДОСААФ это добровольное общество содействия армии, авиации и флоту, которое готовило технические кадры для вооружённых сил: водителей автомашин и танков, парашютистов, вертолётчиков, лётчиков, морских специалистов, радистов и многое другое, в том числе мотоциклистов и спортсменов по техническим видам спорта. Это была мощная и богатая организация , которая производила всё техническое допризывное обучение. В ДОСААФ была богатая материальная база со своим парком машин. Руководитель нашей спортсекции, он же завгар института, Сидоров Виктор Фёдорович, разрешал активным членам секции пользоваться мотоциклами под видом тренировок).

Итак, в одно прекрасное майское утро я сел на лёгкий мотоцикл «К-55» и отправился в НИИСХ Ю-В. Это было ещё в то время, когда для езды на мотоцикле не требовалось иметь на голове защитный шлем. Я ехал по улицам родного Саратова и весенний ветер развевал мои тогда ещё весьма и весьма густые кудри. У зооветеринарного института дорога пересекала трамвайные рельсы. На пересечении были уложены широкие рельсы с желобком. Как раз передо мной прошла поливалка и смочила дорогу. Я потужил по этому поводу, так как прибитая на асфальте пыль - это хорошо, но грязные брызги из под колёс мотоцикла и от проезжающих машин – это плохо! Прощай, мои чистые брюки! Впереди меня через рельсы переезжал грузовик ГАЗ-51 и что-то замешкался. Я притормозил, но мотоцикл продолжал двигаться вперёд. Колёса его не крутились, но он продолжал скользить по мокрому асфальту. (Известно, что вода для резины является отличной смазкой. Не зря, именно водой смазываются втулки-подшипники, через которые сквозь корпус судна проходит вал, вращающий гребной винт.)

Чтобы избежать столкновения с задним бортом грузовика, я повернул руль несколько влево, чтобы уклониться от удара, мне удалось повернуть и я уже двигался вдоль правой стороны машины. Но тут переднее колесо попало в желобок рельса и мотоцикл скользнул к борту грузовика так, что нижней частью борта чиркнуло по рулю. Всё произошло в считанные секунды, я ничего не почувствовал, а только услышал звук, какой бывает, когда что-то обо что-то задевает.

Машина проехала вперёд, я следом за ней перекатился через рельсы и попытался отжать сцепление левой рукой, чтобы переключить скорость. Но не тут-то было! Рука не слушалась. Посмотрев на неё, я увидел, что мой указательный палец смотрит неестественно в сторону, а из разорванной раны на нём хлещет кровь. Я отъехал к обочине и остановился. Достал носовой платок, замотал, как смог туже, палец и развернул мотоцикл. Но вот тронуться было проблемой: кисть не слушалась, вернее, при попытке отжать сцепление, была невыносимая боль. Выручил многолетний опыт езды на мотоциклах. Я отжал сцепление с помощью запястья и тронулся. Таким же манером я переключал передачи. Я сразу же поехал в травмпункт 2-й советской больницы, где мне обработали рану, зашили её и наложили лонгет на сломанный палец. Лонгет был прибинтован к руке почти до самого локтя. Фиксация получалась надёжная, но было очень неудобно иметь постоянно вытянутый указующий перст. Я отогнал мотоцикл и вернулся домой, так и не побывав в НИИСХ Ю-В!

Эта история имела своё продолжение, так как моя травма пришлась по времени как раз на начало дипломного проектирования. Было очень трудно чертить 10 листов нулевого формата, пользуясь практически одной рукой, так как у второй я мог использовать только локоть и тыльную сторону кисти. Хорошо ещё, что травмирована была левая, а не правая рука! Олег Ярославский, с которым мы вместе делали свои дипломные проекты, утешал: «Тебя, Миша, на защите комиссия пожалеет. Как увидят твой лонгет, сразу проникнутся сочувствием к твоему героическому подвигу. Ведь одной рукой такой проектище начертил!».

Я тоже об этом подумывал, но, как на грех, мой лонгет сняли как раз перед самой защитой, так что я пошёл на защиту, как все. Не рассказывать же было, что вот у меня тут травма случилась, и что мне трудно дались эти чертежи. Однако защита прошла успешно, и я даже использовал впоследствии результаты своей дипломной работы во время практики со студентами. В одном из хозяйств мы переоборудовали для питания газовым топливом дизельный двигатель совхозной электростанции.

Я ЗАКОНЧИЛ ИНСТИТУТ

Итак, защита дипломного проекта прошла успешно. Тема моего проекта - «Перевод стационарного дизельного двигателя на газовое топливо». Было интересно работать над этим проектом чисто технически, хотя, при той дешевизне, которая существовала в Советском Союзе на жидкое топливо, особого экономического эффекта от такого перевода не было. Тем не менее, я с увлечением работал над этим проектом, предложил несколько оригинальных инженерных решений и защита прошла на отлично.

Все направления на работу для выпускников в распределительной комиссии были с выездом из г. Саратова и обязательной последующей трёхлетней "отработкой" без права увольнения, но уезжать я просто не мог по семейным обстоятельствам, у меня родились двойняшки Андрей и Дима. И в этом случае по решению распределительной комиссии, правда, со скрипом, выдавался на руки так называемый «свободный диплом», то есть диплом для самостоятельного трудоустройства.

Такой диплом и справку, дающую право на самостоятельное трудоустройство выдал мне начальник отдела кадров института,Александр Фёдорович Сарвилин, и на прощанье пошутил, что он один представляет всю распределительную комиссию, которая завтра будет в торжественной обстановке вручать дипломы всем остальным выпускникам в актовом зале.

- Я, Михаил, должен пожать тебе руку с тройной силой от лица всех членов комиссии. Мы так решили, свободные дипломы вручаю сегодня я, чтобы не было лишних соблазнов, и лишних разговоров, - и он пожал мне руку.

- Большое спасибо, Александр Фёдорович, надеюсь, ещё увидимся, я всё мечтаю о преподавательской работе.

- Ну что ж, приходи! Я знаю о твоих успехах на курсах механизаторского всеобуча, сказал он, и, помолчав, многозначительно добавил - Тебе можно!

Начальник отдела кадров был пенсионером «органов» и олицетворял собой в институте ещё и «спецотдел», поэтому он просто обязан был всё знать. Тем более, что разрешение на работу преподавателя курсов по совместительству с учёбой давал он сам и копию моей характеристику с курсов он тоже получил, так что его замечание мне было очень даже понятно.

-    Ты находи, Михаил, место работы в наших стенах, а с моей стороны препятствий не будет, уже всё проверено! Кстати, Калинников тобой интересовался! – сказал он мне вдогонку.

Я поблагодарил кадровика и вышел в коридор. Как раз прозвенел звонок с первой пары: занятия на младших курсах ещё продолжались. И как раз навстречу мне по коридору быстрым шагом шёл заведующий кафедрой двигателей внутреннего сгорания Калинников Николай Яковлевич, о котором упомянул кадровик. Он был руководителем моего дипломного проекта. К тому времени он был также деканом нашего факультета. Николай Яковлевич окликнул меня:

- Андреев, задержитесь! Как хорошо, что я Вас встретил, нам надо поговорить. Давайте зайдём ко мне в деканат.

Мы поднялись на второй этаж и прошли в кабинет декана.

- Валечка, минут десять я буду занят, нам надо спокойно поговорить, - предупредил он секретаршу проходя мимо.

- Хорошо, Николай Яковлевич, а то Вас уже заспрашивались! – ответила Валя.

- Садитесь, Михаил Дмитриевич! – с улыбкой предложил мне декан, неожиданно обращаясь ко мне по имени отчеству (я понял, что этим он подчеркнул, что мы уже коллеги – оба инженеры) – Я рекомендовал Вас в аспирантуру, помнится, Вы высказывали такое пожелание.

И Калинников предложил мне поступить к нему на кафедру в аспирантуру под его научное руководство.

- Михаил Дмитриевич, за время работы над дипломным проектом я убедился в Ваших способностях, и думаю, что у нас получится вместе поработать над очень интересной темой по исследованию фильтрующих элементов тракторных двигателей.

Поступить в аспирантуру было моей мечтой, и я с радостью согласился.

- Николай Яковлевич, спасибо за доверие, но сумею ли я заняться наукой в той мере, как Вы на это рассчитываете?

- Думаю, да! Я к Вам давно присматриваюсь, ещё с третьего курса, со времени работы над курсовыми проектами. Да и Василий Иванович о Вас тепло отзывается.

Крайнов Василий Иванович, доцент кафедры теплотехники, давний мой кумир. Мы с ним за время учёбы в институте не раз пересекались, начиная со второго курса. Он действительно меня хорошо знал и мог дать объективную характеристику.

- Если так, то это большая честь для меня, поработать под Вашим руководством, конечно, я согласен.

- Отлично! Вы уже прошли распределение? Мне нужно, чтобы Вы поехали в Татищевский район. Там у меня договорённость с хозяйством по поводу экспериментальной базы. Будете в этом хозяйстве работать по направлению и готовить необходимые материалы, а через 2 года милости просим обратно в институт на нашу кафедру.

Меня как жаром обдало: я не собирался уезжать из Саратова, просто не мог. Как раз на кануне нашего разговора я получил в отделе кадров диплом и нагрудный знак, а также документ, удостоверяющий моё право на самостоятельное трудоустройство. Я и сказал об этом Николаю Яковлевичу:

- Николай Яковлевич, у меня по семейным обстоятельствам свободный диплом и я могу поступать в аспирантуру не через 2 года, а прямо сейчас сразу.

- Это меняет дело, - задумался Калинников – конечно можно решать и так, но тут есть сложности. Во-первых, на этот год у меня место в аспирантуре уже занято. Формально Вы можете подать заявление и сдавать вступительные экзамены для поступления на конкурсной основе. Но Вы же понимаете, что это всё действительно чисто формально, так как уже есть договорённость с конкретным кандидатом, есть наработки, есть мои планы, наконец. Нет, это исключено. Во-вторых, у меня уже всё продумано на предстоящие 2 года. Крайне необходимо поработать именно в хозяйстве, и там, практически, сделать всю экспериментальную часть. В институте это просто не реально и не осуществимо. Жаль, жаль, очень жаль! Но Вы ещё подумайте, может, как-то сможете поехать, а?

Я обещал подумать, хотя уже знал, что ехать для меня не реально. Двое детей и последний год учёбы Розалии в Саратовском педагогическом институте, предстоящие ей выпускные Госэкзамены делали невозможной мою поездку на село ни одному, ни с семьёй тем более.

На другой день я был в институте и сказал Калиникову, что не смогу уехать из Саратова. Я ещё раз попытался заговорить об аспирантуре сразу сейчас, но Николай Яковлевич ещё раз заявил, что это не возможно! Я догадался, что он просто не хочет брать меня в аспирантуру, что ему крайне важно, чтобы его будущий аспирант поехал на село и там сделал всю экспериментальную часть и провёл полевые испытания. Позднее, уже работая в институте, я понял, что моя догадка была правильной. Я извинился ещё раз, что не оправдал его ожиданий и ушёл. Так я не состоялся как специалист по ДВС (двигателям внутреннего сгорания). Вместо меня поехал мой сокурсник Карп Карпович Хостиян. Это в русской интерпретации. А по-армянски его звали Карапет, но мы и в студенческие годы и потом звали его просто Кар. Кар через два года вернулся в институт, поступил в аспирантуру, а ещё через 3 года защитил диссертацию. К этому времени у меня уже было 4,5 года педагогического вузовского стажа.

Этот инцидент никак не сказался на моих отношениях с Калиниковым. Мы сохранили дружеские отношения и взаимную приязнь на долгие годы. Что делать, видно не судьба! А судьба моя оказалась в другом.

Я действительно мечтал о преподавательской карьере. И, ещё обучаясь в институте, уже пробовал себя на этом поприще. Дело в том, что действовавшая в стране система студенческих отрядов была сориентирована в большей степени на помощь сельскому хозяйству. Были строительные студенческие отряды, были отряды железнодорожные (проводники), были медицинские (санитары и нянечки), но больше всего было сельских студенческих отрядов, обеспечивавших трудовую помощь селу на уборке урожая. Эта летняя работа, конечно, сокращала каникулы и называлась третьим трудовым семестром. Работа эта была обязательной для всех, кто не имел медицинского освобождения по состоянию здоровья. Неучастие в летнем трудовом семестре грозило студенту отчислением из института. Такая полупринудительная работа оплачивалась, за редким исключением, очень мизерно – это был своего рода аналог альтернативной армейской службы. Работы студентами выполнялись чаще всего низко квалифицированные, а значит и низко оплачиваемые. Но в страду были в дефиците разного рода механизаторские профессии: трактористы, комбайнёры, водители, машинисты механизированных токов. Поэтому всячески приветствовалось в течение учебного года обучение студентов этим профессиям. Вузы шли на такую профессиональную подготовку студентов за счёт средств на факультативные занятия. А так как такая подготовка проводилась в массовом порядке, это была своего рода очередная компания, проводившаяся по инициативе партийно-комсомольских органов и под их контролем, то очень остро стоял вопрос с преподавателями для подобных курсов профессиональной подготовки. Для этой работы привлекли студентов-старшекурсников.

В их числе оказался и я. Я в течение двух зим работал в Саратовском госуниверситете им. Н.Г. Чернышевского в качестве преподавателя на курсах комбайнёров. И это было лучшей профориентацией для будущего выпускника института. На этих курсах производилась почасовая оплата из расчёта от 1 руб. 20 коп до 1 руб. 50 коп. за академический час (45 минут), что было совсем неплохо! Занятия проходили 3 раза в неделю по 4 часа в вечернее время, а так как я вёл занятия в 2 группах, то это получалось 24 часа в неделю и составляло 50 - 55 рублей чистого заработка. Если учесть, что стипендия была 45 рублей в месяц, то заработок на курсах давал в месяц дополнительно 200 – 250 рублей. Выплата производилась один раз в месяц за прочитанные часы и окончательный расчёт производился по окончании курсов и после приёма квалификационных экзаменов. Оплачивались все часы, заложенные в программу: теоретические и практические занятия, консультации, экзамены. Курсы были трёхмесячные, и в целом общий заработок составлял 750 – 1000 рублей! Поработав на курсах, я понял, что у меня получается, а главное, мне это нравится! Работа на курсах и полученный от ректората СГУ положительный отзыв о моей работе по подготовке комбайнёров сыграли впоследствии свою положительную роль при трудоустройстве преподавателем на кафедру сельскохозяйственных машин.

А пока надо было икать работу, ведь после окончания института прошёл месяц, который я резонно посчитал своим законным отпуском, но надо было что-то кушать, кормить семью, то есть иметь заработок.

МОЙ ПЕРВЫЙ НАЧАЛЬНИК

Моя первая попытка доехать до НИИСХ Ю-В завершилась неудачей: я поломал палец и должен был вместо института добираться до травмпункта. Но что Бог не делает, всё к лучшему. В тот раз я проездил бы зря. Как я потом узнал, тот, кто мне нужен был – заведующий отделом механизации института, Беднов Анатолий Иванович, в это время находился в командировке.

Беднов А.И. - один из учеников профессора Ульянова Алексея Фёдоровича. Это был по натуре очень весёлый человек, постоянно готовый к розыгрышам и мистификациям. Делал он это талантливо, с большим юмором, хотя и не всегда тактично. Однако, на него не обижались, потому что Беднов есть Беднов. Его шутка могла обидеть, но никогда не приносила вреда человеку. Как истинно весёлый человек он был добродушен и благожелателен. Небольшого роста, упитанный, скорее даже полный. Лицо круглое, постоянно улыбающееся с ямочками на щеках, с прищуренными щёлочками живых глаз, которые как бы выглядывали из-за припухших век. Вот к этому человеку я ехал, но в этот раз не на институтском мотоцикле, а на своём мотороллере.

Было раннее утро. Ярко светило солнце. Только что прошёл маленький дождичек, и лужи на асфальте поблёскивали, как осколки зеркала. По утреннему прохладно, даже свежо. Встречный поток воздуха бил в лицо, холодил грудь и, скользя по затылку, скатывался под рубашку на спину, вызывая знобкую дрожь. Мотор довольно урчал, жадно поглощая чистый воздух. Я тоже дышал полной грудью. Пахло мокрым асфальтом и немного бензином, но всё заглушал победный запах цветущей летней растительности. Хотелось петь или просто кричать от физического удовольствия быстрой езды, от ощущения здоровья и полноты жизни. Я думал о предстоящей встрече с весёлым человеком и был уверен, что всё будет хорошо!

Анатолий Иванович сидел в своём кабинете и разбирал какие-то бумажки. Белая рубаха, загорелое лицо и руки хорошо смотрелись на фоне раскрытого окна и зелени деревьев, росших за окном.

-    Можно, Анатолий Иванович? – спросил я, стоя на пороге и держась за ручку двери.

Анатолий Иванович поднял голову и посмотрел на меня. По его лицу можно было понять, что идёт процесс узнавания. Мы в течение последнего года неоднократно встречались с ним на кафедре сельхозмашин и здесь на территории НИИ, где я проводил занятия и практику со студентами СГУ на курсах комбайнёров. Я, собственно, и рассчитывал на это узнавание.

-    А, преподаватель, - с лёгкой улыбкой сказал Анатолий Иванович, - заходи, садись. Что? Опять, какие ни будь курсы, вроде бы вся учёба завершена!

-    Я, Андреев Михаил Дмитриевич, - представился я. – Нет не курсы, Анатолий Иванович. Дело гораздо серьёзнее, я пришёл себя предлагать.

-    Как это? – удивился Анатолий Иванович.

-    Я окончил институт, у меня свободный диплом и я ищу работу. Меня действительно тянет к преподавательской работе и науке.

-    Да дело действительно серьёзное. У меня в отделе есть нужда в работниках, но я не подавал заявки на молодых специалистов. Я не сторонник, чтобы мне присылали кого ни будь по распределению. Это принудиловка – держи потом такого молодого специалиста три года и не моги уволить. А у меня штат небольшой, каждый работник на виду, и заниматься перевоспитанием бездельников недосуг.

-    Анатолий Иванович, я не бездельник, человек серьёзный, семейный, двое детей…

-    Да ты что? – перебил меня Беднов, - когда успел-то?

-    Да вот успел. Они двойняшки, сразу вдвоём появились.

-    А говоришь, не бездельник! Решил сразу отделаться, чтобы потом не канителиться, - пошутил он, и его глаза-щёлки почти совсем закрылись в улыбке.

-    Анатолий Иванович, а помните как у Даниила Гранина в романе «Иду на грозу»? (В это время вышел фильм по роману и многие фразы из него уже сразу стали крылатыми выражениями). Умный человек должен быть достаточно ленив, чтобы не делать одну и ту же работу дважды!

-    Положим, там несколько иначе звучит «…достаточно ленив, чтобы не делать лишней работы» и по другому поводу, но всё равно хорошо, со смехом сказал он. - Потом посерьёзнел и со вздохом добавил, - к сожалению у нас такое часто остаётся желаемым, но не действительным.
Помолчали.

-    Ну, что? Пойдёшь ко мне в конструкторское бюро? Могу хоть сейчас
оформить техником конструктором. Зав КБ, Соколов Анатолий
Иванович, мужик нормальный, грамотный специалист. Он с крупного
завода пришёл, конструктор высшей категории. У него есть чему
поучиться. И тоже хочет науку делать.

-    Анатолий Иванович, а сколько это будет в рублях?

-    75 рублей в месяц плюс премиальные, так что сотня набежит.

-    Не густо. Да и звучит как-то не очень при инженерном звании – «техник-конструктор».

-    Это я понимаю, но и ты должен меня понять: я тебя не знаю, ты сам пришёл, с улицы. Так что считай первый месяц работы своим испытательным сроком, а там посмотрим.

-    Анатолий Иванович, надо подумать! Я ведь приехал узнать и поговорить, - Беднов откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на меня. – Нет, нет! У меня самые серьёзные намерения, но я даже не все документы не взял с собой.

-    Ну, хорошо, думай до завтра, а надумаешь, приезжай с утра, часам к
9-ти, я буду на месте, - он приподнялся и протянул мне руку.

-    До свидания, Анатолий Иванович, - сказал я, пожимая руку.

Я поехал домой с головой, забитой разными мыслями за и против. По дороге домой я решил заехать к Володе Чарушникову, с кем вместе мы проходили последнюю преддипломную практику. Он делал диплом на кафедре сельхозмашин и как будто бы оставался там работать. Володя посоветовал не раздумывать, так как Беднов и профессор Ульянов – это одна компания и из КБ НИИ будет проще перейти на кафедру. А насчёт зарплаты – она, практически, такая же, как в институте. Больше, чем ассистентом, в институт на работу не возьмут, а это 105-120 рублей в месяц и никаких премиальных! И я решил окончательно: завтра еду оформляться.

На другой день в 9 часов я уже был в НИИСХ Ю-В, написал заявление, оставил все нужные документы в отделе кадров и вместе с Бедновым отправился в КБ, где он представил меня моему непосредственному начальнику.

Конструкторское бюро – это громко сказано. Ну, так провели в штатном расписании, чтобы ставки повыше были. А так, это была фактически конструкторская группа при отделе механизации. Задачей КБ была конструкторская разработка и технологическая проработка всех идей, возникавших в недрах отдела механизации: экспериментальные установки аспирантов и научных сотрудников, разного рода устройства и приспособления, облегчавшие жизнь агрономам, животноводам, транспортникам и т.д. и т.п. Мне, например, сразу досталось задание спроектировать и прокурировать изготовление прицепного устройства к серийному самоходному зерноуборочному комбайну СК-3. Идея была в том, чтобы таскать за комбайном на прицепе тележку большой ёмкости для сбора соломы после обмолота хлеба.

СоколОв Анатолий Иванович (полный тёзка Беднова) любил, чтобы его величали СОколовым, такой пунктик у него был. Крупный мужчина с большим животом, впрочем, пропорциональным его росту, так что он не казался таким уж огромным. С лицом продолговатым и крупным, про какие в народе говорят лошадиное. Оно было бы действительно похожим на лошадиное, если бы не было красным и обрамлённым густой седой шевелюрой. Он сидел в углу комнаты за письменным двух тумбовым столом. Рядом стоял чертёжный стол-кульман.

Соколов был человеком, воспитанным стилем работы на крупном «номерном» предприятии – так называли предприятия военно-промышленного комплекса. Это строгое соблюдение режима рабочего времени: постоянное пребывание на рабочем месте «от звонка от звонка», кроме перерыва на обед. Отлучки только по разрешению начальства. Соколов добросовестно отсиживал за своим столом положенное время «жопостулчасов» и нам спуску не давал. Нам – это мне, ещё одному бедолаге, худенькому парню в больших очках, Виталику Литвинову и его жене Верочке. Вот и весь штат. Но титул начальника КБ тешил сердце и самолюбие Соколова и он упивался своей значимостью и властью над нами.

Мне тоже выделили письменный стол и кульман, чертёжные принадлежности и справочную литературу. Мне, при моём живом характере и непоседливости очень быстро наскучила эта работа. Я, не разгибаясь, просидел над своим заданием дня 3 и сделал его. Радостный, подошёл к Соколову, чтобы сдать работу, но он с благодушной и, как бы извиняющейся улыбочкой, наговорил мне кучу всяких гадостей, что так поспешно серьёзные дела не делают, что всё надо промерить на «живом» комбайне в машинном парке, проверить на макете и только потом показать ему. Я, расстроенный, шёл со своим ватманом на своё место, а Виталька из-за своего кульмана, так чтобы Соколов не видел, показал мне на дверь. Через некоторое время Виталька встал, потянулся, заложив руки за голову, и вышел за дверь. Я тоже встал и вышел за ним. Выходить покурить или в туалет было можно, но желательно по очереди. Поэтому Соколов подозрительно посмотрел мне в след, но ничего не сказал.

Виталька ждал меня за дверью, и начал меня «просвещать». Я понял, что ударный труд и инициатива не приветствуются. Лучше делать вид, что ты упорно трудишься и творишь, задание можно выполнить быстро, но помалкивать. А когда спросит начальство, лучше сказать, что осталось ещё немного, чуть-чуть и можно будет сдать работу. И ни в кое случае не ходить к Беднову через голову Соколова, даже если он вызовет, всё равно доложиться своему начальнику. Я это чётко уразумел и уж не упирался над чертжами, а стал присматриваться к работе нашего КБ. Соколов постоянно что-то читал, писал, время от времени подходил к кульману, глубокомысленно смотрел на него, проводил одну, другую линию, что-то стирал ластиком и опять садился на место. Я как-то посмотрел его книги и записи и понял, что он работает на себя. Выпросил у Беднова тему и трудится над диссертацией. Впоследствии он свою работу домучил и лет через 5 после описывемых событий защитился на кандидата технических наук, но КБ своего не оставил.

В обед Соколов никуда не ходил, доставал пакетик с едой и начинал насыщаться, поглощая бесчисленные бутерброды, крутые яйца, огурцы, помидоры. Всё это запивалось чаем из термоса. А мы втроём ходили на неподалёку расположенную фабрику-кухню одного из заводов. Там кормили недорого и даже лучше, чем в студенческой столовой.

После обеда Соколов отдыхал, читая газеты и журналы, или просто откровенно дремал в своём кресле. При этом тишина в КБ постоянно нарушалась громким урчанием в животе начальника. Видимо у него были какие-то проблемы с пищеварением, он это знал, но ничего не мог поделать. Поэтому при каждом урчащем звуке вскидывал голову и настороженно всех осматривал, не будет ли у кого какой реакции. Но, видя, что всё спокойно и никому до него нет дела, опять погружался в сладостную дремоту.

Виталька работал преимущественно на «хую», то есть опускал доску кульмана до упора в низ живота, прикрывая себя тем самым ото всех посторонних взглядов, и беззастенчиво читал всякие книжки. Вера была в привилегированном положении: она занималась копированием чертежей тушью на кальку, и, когда не было работы, вязала нескончаемые детские вещички. Литвиновы ждали ребёнка, и поэтому вязание для неё было актуальным.

Я тоже приспособился к этой спокойной идиллии. Делал вид, что постоянно нахожусь в творческом поиске, в муках рожаю свежие технические идеи и изящные конструктивные решения. Мне жалко было просто так терять время, читать не хотелось, уж больно это напоминало школу и чтение под партой с постоянной настороженностью, как бы тебя не засекли. Потому я решил сочетать полезное с приятным и совершенно безопасным и даже поощряемым. Я взял в отделе кучу специальных журналов на английском языке и словарь и спокойно их почитывал, время от времени, подходил к Соколову и скромно обращал его внимание на какую либо заметку. Соколову был ближе немецкий язык, поэтому он быстро сориентировался и тоже начал извлекать пользу из моего увлечения, прося время от времени перевести для него какой либо интересующий его текст.

Была одна приятная неожиданность: Соколову позвонил Беднов и приказал, чтобы я сходил в кассу за авансом. Трубка у телефона была очень громкая и было слышно, как Беднов говорил: «Пусть получит аванс вне очереди, а то ему с его выводком жевать нечего»! Когда я пришёл в кассу, то в ведомости на получение аванса с приятным удивлением прочитал: Андреев М.Д. – инженер-конструктор – 100 рублей, аванс – 50 рублей. Это было в стиле Беднова, сделать что-то неожиданное, в виде сюрприза. Я сразу же зашёл поблагодарить его.

-    Анатолий Иванович, спасибо за приятную неожиданность!

-    Да ладно! – ответил он, - ты только трудись, как следует.

Так началась моя трудовая биография. В КБ я проработал примерно полгода. И всё время мечтал перейти на преподавательскую работу. Я постоянно интересовался, есть ли вакансии в родном институте. Начался учебный год, и я подумал, что всё сорвалось до следующего года. Однако Богу было угодно иное. В НИИ было два выходных дня и по субботам не работали. И я навадился по субботам заглядывать в институт. И вот при очередном посещении начальник ОК Сарвилин А.Ф. сказал мне: «Андреев, не теряй время, есть вакансии ассистентов на кафедре сельскохозяйственных машин, тракторов и технологии ремонта машин, не теряй времени, определяйся и встречайся с заведующими кафедрами».

Я, как-то сразу и не раздумывая, отправился на кафедру сельскохозяйственных машин.    Там уже работал Володя Чрушников, кроме того, профессор Ульянов Алексей Фёдорович был доктором технических наук, заслуженным деятелем науки и техники РСФСР, то есть это был авторитет. Беднов был его учеником, и вопрос перехода из НИИ на кафедру мог решиться безболезненно. Так оно и случилось, после беседы со мной профессор дал добро на мою работу на кафедре и тут же позвонил Сарвилину и Беднову, чтобы оформить мой переход переводом. Я написал заявление на имя ректора с просьбой принять меня на постоянную работу ассистентом на кафедру с.х. машин переводом из КБ НИИСХ Ю-В. Профессор написал не возражаю, и я побежал к Сарвилину, который дал мне письмо от института директору НИИ с просьбой уволить меня переводом. Такая формулировка перехода с одного предприятия на другое – «переводом» - сохраняла непрерывность производственного стажа и оберегала от дурной славы «летуна» - человека часто меняющего работу.. Это было в институте в субботу, а в понедельник я уже оформилв НИИ увольнение, получил расчёт, трудовую книжку и снятый с учёта профсоюзный билет. На прощание Беднов сказал:

-    Если бы ты уходил не к Ульянову, я бы тебя так просто не отпустил бы, я бы тебя просто повесил!

-    Анатолий Иванович, я это знаю. Спасибо Вам за всё.

-    Ты прощаешься, как будто за тридевять земель уезжаешь. Будем встречаться, ведь мы одна команда! Привет всей кафедре, а особенно Виктору Кобе, сказал он и расхохотался.

Я знал, почему он смеется, и тоже улыбнулся. Так с улыбками, пожав друг другу руки, мы расстались. Причина для смеха была и была она связана с очередной мистификацией Беднова Анатолия Ивановича.

Расскажу несколько забавных случаев, связанных с его неуёмной страстью к мистификациям. С Кобой Беднов дружил со времени совместной учёбы в аспирантуре.

Коба Виктор Григорьевич занимался вопросами механизации животноводства. Кафедра сельхозмашин вела и эту проблематику, пока объём работ не стал значительным. После эта проблематика выделилась в самостоятельную кафедру МЖВ, которую последовательно возглавляли ученики Ульянова А.Ф. Кононов Борис Васильевич и затем Коба Виктор Григорьевич.

Беднов был лысым, как бабушкина коленка. Коба только начинал лысеть и страшно комплексовал по этому поводу. Он только что оклемался после развода, и у него наклёвывалось что-то новое в личной жизни, а тут такая напасть! И вот однажды после отпуска Анатолий Иванович позвонил в дверь к Виктору Григорьевичу. Коба ошарашено смотрел на Беднова: лысины у того, как не бывало, голова была покрыта аккуратно причёсанными волосами.

-    Что нравится? - с ходу взял быка за рога Беднов, проходя в комнату - Нашёл я чудодейственное средство у одной бабки в деревне. Так она всех мужиков кудрявыми сделала. И действует быстро. Вот я за лето управился. 3 месяца и от лысины одно воспоминание. Вот только жена недовольна – ревновать стала, дескать, с такой причёской загулять можешь. А что, и могу!

Беднов весь так и лучился довольством.

-    Толя, - наконец выговорил Коба, - а это сложно? И дорого, наверное?
Про прижимистость Кобы на кафедре ходили легенды, давало себя знать его хохляндское происхождение.

-    Да нет, что ты! Я тебе и рецепт, и методику даром дам, - сказал Беднов, - вот
только…- тут Беднов сделал паузу и несколько замялся, - средство это совсем не парфюмерия, вернее, такой парфюм, что святых выноси! Я поэтому и скрылся на всё лето на полевые испытания в деревню, подальше от всех и где воздуха много.

-    Витя, друг, это неважно, загорелись глаза у Кобы, - ты давай рецепт, остальное ерунда, главное результат…

-    А результат ты видишь, - не дал договорить ему Беднов и, взяв Кобу за руку, провёл его ладонью по своей голове, - чуешь, какие мягкие? Раньше у меня таких не было.

А дальше всё было очень просто: Беднов дал Кобе какой-то немыслимый рецепт с очень резким, отвратительным и стойким запахом. Рецепт безвредный, никакого вреда, кроме вони, которую он издавал, и рекомендовал Кобе мазать голову на ночь, укутывать целлофаном и повязывать платком. Голову не мыть и так в течение месяца. Коба всё это выполнял стойко и неукоснительно, на работу приходил в глубокой ферганской тюбетейке, которую подарил ему аспирант Ахунов из Узбекистана, а так как уехать ему было некуда, и надо было вести занятия, то от этих благоуханий все начали шарахаться от него. Профессор не знал о специфическом «лечении» и, встречая Кобу, крутил носом:

-    Вы бы, Виктор Григорьевич, помылись, что ли!
Коба краснел, но героически продолжал назначенные процедуры. Время от времени он звонил Беднову:

-    Толя, что-то результата нет, уже вторая неделя пошла!

-    Терпи, Витя, терпи! Действие проявляется как-то сразу, но не ранее, чем через 2 недели.

Прошло две недели, и Беднов приехал на очередное заседание кафедры. Анатолий Иванович вошёл потирая руки и излучая свою неизменную улыбку, при которой его глаза превращались в хитрые щёлочки. Голова его, как и раньше, была абсолютно лысой и глянцевито блестела под ярким светом люстры. Коба буквально обалдело глядел на него. Потом встал и направился к выходу в коридор.

-    Виктор, можно тебя на минуту? – позвал он по дороге Беднова.
Анатолий Иванович еле удерживаясь от душившего его смеха, вышел вслед за Кобой в коридор. Дверь в коридор была открыта, и всё было слышно. Этот разговор лучше не передавать! Через некоторое время Беднов вернулся один, и всё рассказал: кафедра разразилась дружным хохотом.

-    Анатолий Иванович, - обратился к Беднову профессор, вытирая с глаз слёзы, - а без вони нельзя было обойтись, мы тут всей кафедрой пропахли.

-    Нет Алексей Фёдорович, никак нельзя, - отвечал Беднов, - не вызвало бы доверия. Ведь красота требует жертв и страданий, а через страдания приходит вера.
Коба на заседании кафедры не присутствоал. С Бедновым они не разговаривали с полгода. А примирила их очередная Бедновская мистификация, которую они провернули вместе.

Одно время в институте обучалось, как и в других вузах города, много иностранных студентов, преимущественно из так называемых «стран народной демократии». Потом, у кого-то «наверху» взбрыкнула идея, что в Саратове слишком много предприятий ВПК (военно-промышленного корпуса) и пребывание иностранных студентов нежелательно из соображений государственной безопасности. Однако, некоторые бывшие студенты, которые заканчивали Саратовские ВУЗЫ, не порвали связи со своим учебными заведениями, продолжали обучение в аспирантуре, защищали диссертации. Правда, для каждого приезда в Саратов им приходилось брать специальное разрешение.

Таким образом и прибыл к нам на кафедру ученик профессора из Румынии, некий Ион Драгомиреску. Ион запомнился тем, что на банкет, который он по традиции давал после успешной защиты, привёз с собой из Румынии чемодан коньяку. Это был необычный коньяк, который Ион называл дамским. Этот коньяк имел сладкий вкус, наподобие креплёного вина, причём сохранялся аромат и вкус настоящего коньяка. Больше такого коньяка я не пробовал, хотя и пытался найти что-то подобное.

Так вот, когда Ион приехал в Саратов, для того, чтобы поселиться в студенческом общежитии, он должен был зарегистрироваться у начальника отдела кадров Сарвилина, считай в «спецотделе». И по этому поводу Сарвилин подстраховался и потребовал от профессора Ульянова поручительства за своего ученика-соискателя. Драгомиреску успешно защитил диссертацию, и уехал на родину кандидатом технических наук. Позднее он стал в Румынии министром сельского хозяйства.

И вот на этой необходимости получать разрешение в отделе кадров на пребывание в Саратове и на поселение в общежитии, и решили сыграть Беднов и Коба. В это время произошли известные события на острове Даманский и отношения с Китаем были более чем напряжены. Наш профессор в лучшие времена отношений с Китаем был в командировке в Китае, он читал курс лекций в Пекинском университете. Потом этот курс был переведён на китайский язык и издан. Профессор хранил свои авторские экземпляры, и время от времени показывал нам их. Он с детским удивлением рассматривал картинки - знакомые чертежи и схемы. Это было единственное, что можно было понять в книге. Весь текст книги и подписи под иллюстрациями были в виде иероглифов.

-    Вот, - говорил профессор, - глядишь в книгу, а видишь фигу. Наверное, так же чувствует себя неграмотный человек, когда смотрит в книгу и ничего кроме чёрненьких значков не видит!

Профессора очень удивляли особенности китайской лексики. Он рассказывал, как был ошарашен, когда услышал китайскую речь, которую в наших газетах фонетически корректировали.

-    Оказывается, по-китайски многое звучит на наш российский слух двусмысленно и нецензурно, - рассказывал нам профессор, - я был на приёме, который давал русским преподавателям, работавшим в Китае, сам Мао Цзе Дун. Он обходил столы с бокалом вина, чокался с каждым присутствующим и прикладывал бокал к губам, но не пил. Его сопровождали высокопоставленные лица, среди которых был маршал Пын Де Хуэй. Я только там узнал, что наши газетчики всё переиначивают, заменяя буквы или вставляя лишние. На самом деле его зовут Пын Де Хуй! И Китайское агентство печати не Синь Хуа, а Синь Хуя, и газета Жень Мин Жибао звучит как Ень Мин Ебао!

Когда отношения с Китаем ухудшились, профессор не без основания побаивался, что ему могут припомнить эту командировку, и чего ни будь антисоветское присобачить. Наш аспирант бурят из Улан-Уде Базыров был вылитый китаец. Он жил в студенческом общежитии. И вот приходят Беднов с Кобой к профессору и говорят.

-    Алексей Фёдорович, там по общежитию какой-то китаец шастает. Вы никого не заселяли? А то, как бы чего не вышло!

-    Нет, я ничего не знаю, - всполошился профессор – я ничего не знаю. А где он?

-    Да в общежитии же! Мы сейчас только его там видели.

Кафедра располагалась во дворе общежития, и чтобы попасть на кафедру, надо было пройти через проходную общежития. Профессор сразу всполошился, а друзья подливают масла в огонь.

-    Общежитие общежитием, а спрос, прежде всего, будет с вас. Где же ваша бдительность, скажут, вы же всё время мимо ходите и не могли заметить.

-    Да что же мы обязаны обходы, что ли делать по общежитию? А комендант на что?

-    Ну, комендант комендантом, он человек маленький, а Вы профессор, зав кафедрой, член партии, наконец. Алексей Фёдорович, надо бы позвонить в отдел кадров, пусть Сарвилин разбирается.

Профессор тут же снял трубку и позвонил в отдел кадров. Даже не поздоровавшись, он сразу напористо начал говорить.

-    Слушайте, Сарвилин, что это тут у нас творится? По студенческому общежитию свободно китайцы шастают, а вы и не чешетесь! Я не знаю, может у них разрешение есть, так вы должны знать, так что успокойте меня. Мне ведь в этом плане везёт – кафедра на территории общежития расположена.

-    Алексей Фёдорович, - растерянно отвечал Сарвилин, - никто у нас не должен там проживать, то есть никаких китайцев не должно быть. А кто сказал Вам?

-    Это я Вам говорю! Вот пришли мои работники, обеспокоены, просят разобраться. А я думаю, что лучше Сарвилина с этим никто не разберётся!

-    Спасибо, Алексей Фёдорович, за сигнал. Я сейчас же займусь этим, - поспешно ответил кадровик.

Минут через 20 к общежитию подлетела машина. Из неё вышли Сарвилин с проректором по АХО (административно-хозяйственная часть) одноруким полковником в отставке Шевцовым. Его студенты прозвали именем африканского диктатора Мобуту. Они быстро прошли к коменданту. И вот по всем этажам побежали дежурные студенты и работники общежития. Через некоторое время в комендантскую был доставлен весь узкоглазый улов: 3 студента казаха, один кореец и бурят Базыров.

Ещё через полчаса в кабинете профессора был бурный разговор, где выяснилось, от кого пошла информация и кто возмутитель спокойствия. Профессор давно уже почувствовал, что к чему, но вида не подавал. Говорил, что лучше перестараться и не пропустит истинного врага, чем быть лопоухим и пропустить опасность. На том и сошлись, на том и расстались. Проводив высоких гостей, профессор вернулся в кабинет туча тучей и потребовал, чтобы секретарь Нина Николаевна Мангушева немедленно вызвала к нему «этих смутьянов, этих шалберников» Беднова и Кобу. Но те предусмотрительно смотались с кафедры, и не появлялись на глаза дня 3, пока страсти не утихли. А аспиранта Базырова с тех пор на кафедре иначе как китайский шпион или просто китаец не называли.

Я был свидетелем ещё двух Бедновских "приколов". Как раз после развенчания культа личности Сталина на ХХ съезде КПСС началась кампания по изъятию всякого рода портретов, картин, плакатов, бюстов и памятников «вождя всех времён и народов». Не минула эта кампания и НИИСХ Ю-В, перед входом в который был целый пантеон бюстов Сталина и его соратников. Убрать их поручили Анатолию Ивановичу. А кому же ещё? У него отдел механизации, есть люди, техника, транспорт. Но вот проходит время, на каждой планёрке директор НИИ Попугаев говорит о необходимости убрать «это безобразие» перед парадным входом института, а работа не выполняется. Наконец, терпение директора лопается и он уже начинает кричать на Беднова.

-    Анатолий Иванович, когда Вы выполните моё поручение, что Вам мешает, чего не хватает? Может тут политическая подоплёка, может Вы скрытый сталинист?

-    Нет, я не сталинист, -серьёзно отвечал Беднов, - а подоплёка тут есть, но не политическая, скорее совсем аполитичная. Вот, пожалуйста, посмотрите. – И он протянул директору какие-то бумаги.

-    Что это? – спросил Попугаев.

-    А вы посмотрите, там заявление моих рабочих. А я был вынужден пойти на встречу, написать наряд.

Среди бумаг было коллективное заявление рабочих из отдела механизации, что бюсты-памятники им не мешают, а если они мешают начальству, то надо бы заплатить. Ведь убирать их тяжёлая работа, которую включает в себя монтаж-демонтаж и погрузку-разгрузку и перемещение тяжестей. И была приписка, если оплата будет хорошая, то рабочие готовы хоть каждый день убирать и ставить обратно на место всех, кого начальству будет угодно. К заявлению был приколот наряд на выполнение всех работ на довольно круглую сумму. Директор покрутил, покрутил в руках бумажки, поднял голову и спросил уже спокойным голосом.

-    Ваша идея, Анатолий Иванович?

Беднов скромно потупился.

-    Нет, идея не моя, а работа моя, платить-то действительно надо, на энтузиазме и идейности это не пройдёт.

-    Конечно, платить придётся, - задумчиво проговорил директор, - только Вы эти наряды переделайте, как ни будь по аккуратней, а то я знаю Ваше пристрастие к нарядам. За Вами глаз да глаз нужен. А это заявление уберите от греха, я его не видел.
На другой день работа была сделана, всех идолов убрали, а рабочие получили достойную плату за свой труд.

Директор института не зря упомянул о Бедновском «пристрастии» к нарядам. Нашумела такая история, после которой Анатолия Ивановича люто возненавидела Герой Социалистического Труда, известный селекционер Мамонтова, на счету которой было несколько превосходных районированных сортов пшеницы. Будучи талантливым и трудолюбивым агрономом, Мамонтова была довольно занудливой, и изрядно доставала Беднова своими поручениями, мелочными придирками и требованиями, объяснимыми только непостижимой женской логикой. Она была одинокой и, кроме работы, для неё ничего не существовало. Она никогда не была замужем, и вроде бы мужчин у неё не замечали. Поговаривали даже, что она старая дева. И вот на этом решил сыграть злую шутку Беднов. Как-то в один прекрасный день в кабинет директора испуганно прошмыгнула бухгалтер.

-    Вот, посмотрите, что Беднов нам передал на оплату. Между прочим, вы тоже подписали!

Попугаев взял уже подписанный и оформленный для расчёта и начисления наряд, в котором среди прочих работ поручалось самому здоровому, рослому и сильному работнику отдела механизации поручалось «лишить девственности Мамонтову». Было проставлено количество и объём работы – 1 штука, указано рабочее время и проставлена расценка. Одним словом, наряд был оформлен по всем правилам. И он бы прошёл на оплату, если бы начисленная за порученную работу сумма не показалась бухгалтеру-расчётчику слишком высокой. Она решила проверить и полезла за тарифным справочником, а когда прочитала, какая работа поручается исполнителю, то обомлела и сразу побежала к главбуху, а та - к директору.
Директор вызвал Беднова, отпуделял его, порвал наряд и всех предупредил, чтобы о происшествии ни слова. Беднов ходил, как нашкодивший пацан. Потом он говорил, что бес попутал, что это действительно мальчишество какое-то. Но что было, то было. И, несмотря на предупреждение директора, история с нарядом пошла гулять по институту.

Беднов Анатолий Иванович был из породы тех людей, к которым в полной мере относится поговорка: «Ради красного словца не пожалею и отца»!

НАЧАЛО РАБОТЫ НА КАФЕДРЕ

Всё! Меня приняли переводом на работу в родной институт на кафедру сельскохозяйственных машин ассистентом. Мой начальник, научный руководитель, наставник, одним словом, ШЕФ: Ульянов Алексей Фёдорович, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники РСФСР. Это звучит и вселяет надежду на хорошие перспективы и многообещающее будущее. А пока знакомлюсь с кафедрой и своими коллегами.

На кафедре был один доцент, старейший преподаватель института, который начинал работу на кафедре вместе с профессором, Рябов Пётр Иванович. Милейший и тишайший человек! Росточка небольшого, белобрысенький с намёком на благородную седину. Лицо круглое, востроносое, руки почти женские по внешнему виду, но неожиданно сильные в рукопожатии. Сказывается постоянная физическая работа в саду, в который он просто влюблён: «Сад – это моя жизнь, моё здоровье, моё долголетие!» Рябов ухитрился много лет проработать с шефом (я буду дальше так называть профессора: это и ёмко, и, в то же время, кратко, а главное - удобно), потому что был напрочь лишён амбиций, раз и навсегда признал приоритет профессора, никогда не высовывался, не перечил, иногда «получал» от его крутого характера, но воспринимал это смиренно, и потому был бессменным заместителем шефа на кафедре. При этом оставался добрейшим и умнейшим человеком, в котором было очевидным его интеллигентское начало. Пётр Иванович когда-то пытался заняться докторской диссертацией, но быстро понял, что это переводит его в разряд возможных конкурентов шефа, и тогда дружбе с шефом и безмятежному существованию на кафедре конец. Он забросил свою работу, и превратился по сути в этакого «стригуна купонов» от науки. Шеф иногда не мог удержаться от искушения «куснуть» Петра Ивановича по поводу его научной бесплодности.

-    Наука, штука такая, - говорил он, её надо двигать. Назад двигать начальство не велит, вперёд способностей не хватает, тогда, чтобы застоя не было, остаётся только делать так, как это делает Рябов: из стороны в сторону, из стороны в сторону!»
Пётр Иванович смущённо улыбался этой вроде бы шутке профессора, только пощипывал кончик своего остренького носика, - была у него такая привычка! Кстати, Пётр Иванович обладал одним уникальным свойством: он был совершенно, абсолютно лишён обоняния! Я этому не верил, как это так, чтобы человек абсолютно не ощущал запахов! Но однажды был случай убедиться в этом воочию.

В лабораторном корпусе кафедре имелась тёмная комнатка, в которой устроили кафедральную фотолабораторию, и там печатали свои фотографии все, кому это было нужно. Как-то раз там работал Рябов, а потом зашёл на кафедру показать свои фотографии из любимого сада. Тут все разом и дружно закрутил носами: в комнате распространился липкий, жирный и тошнотворный трупный запах. Подошёл шеф со словами:

-    Ну-ка, ну-ка, Пётр Иванович, покажи-ка, что там у тебя в саду нового! – но тут же прервал себя, - слушай, Петро, чем это от тебя несёт так?

-    Не знаю, а что, пахнет, чем ни будь? Я ничего не чую! – растерянно оглядел себя Рябов.

-    А ну-ка, встань Пётр Иванович, выйди из-за стола, - скомандовал шеф.
Пётр Иванович вышел из-за стола и растерянно топтался, продолжая оглядывать себя.

-    Ну, так и есть! – сказал шеф, - ты Петька на ногах чёрт знает что приволок, где это ты лазил и во что вляпался?

-    Да нигде я, кроме как в фотолаборатории не был, - оправдывался Пётр Иванович.

-    Смотрите, смотрите, - закричал заведующий лабораторий кафедры Сендеров Олег Андреевич, - у него к каблуку крысиный хвостик прилип! А я со вчерашнего дня принюхивался в лаборатории к запаху: несёт откуда-то, а откуда не пойму! Думаю, это теперь крыса сдохла, а где – не пойму!

-    Ты, Пётр Иванович, долго в фотолаборатории был? – спросил шеф.

-    Да часа два или три, а что?

-    А то! – отвечал шеф, - видно дохлая крыса под столом оказалась, а ты её в слякоть растоптал. Неужели ты всё это время там сидел и ничего не чуял?

-    Да нет же, говорю вам, - с досадой отвечал Пётр Иванович, - ничего я не чуял!

-    Ну, Петро, знал я, что ты ни хрена не чуешь, но не думал, что до такой степени! Иди, иди отсюда во двор, почисть ботинки! Сендеров, надо всё проветрить, а то дышать нечем. Иди, иди Петро, не мешкай, оставь свои фотографии, потом их посмотрим! Сендеров, а в фотолаборатории пол надо с хлоркой отмыть, ты проследи!

-    Обязательно, Алексей Фёдорович! – отвечал Сендеров, который уже сбегал в лаборантскую и привёл с собой лаборанта Александра Степановича с ведром и тряпкой, чтобы подтереть пол, где Рябов наследил растоптанной крысой.

Были на кафедре два старших преподавателя: Стукалин Юрий Иванович и Остроухов Алексей Иванович. Первый, высокий, чуть сутуловатый мужчина с крупным, худощавым лицом, гладко зачёсанными назад тёмными волосами и прокуренными жёлтыми зубами. Голос приятного тембра, близкий к низкому баритону, но хрипловатый от неумеренного курения и частой выпивки. Наукой не занимается и как огня боится разговоров на эту тему. Когда речь идёт о научных планах кафедры, старается незаметно, потихоньку улизнуть. Его тяготят другие заботы: у него две дочери, и не всё благополучно с женой. Но преподаватель он хороший. На его науку, видно, шеф махнул рукой.

Второй – Остроухов, коренастый плотный, лысоватый с широким и улыбчивым лицом, тронутым перенесённой в детстве оспой. Умница и большой труженик. Он давно бы сделал диссертацию и защитился, но шеф ему хода не даёт. Его устраивает, что Алексей Иванович трудится как хорошая лошадь. Он освоил теоретический курс и читает лекции, заменяя профессора, когда тот бывает в командировках, или по другим причинам не может, или просто не хочет сам идти с лекцией в аудиторию. Алексей Иванович сетует постоянно, что шеф над ним издевается, не даёт нормальной темы для диссертации.

-    Все «карманные» темы у него расписаны для своих аспирантов и нужных ему людей. А мне он предлагает темы, в которых все эксперименты надо проводить не в лаборатории кафедры, а в поле. Да это бы ничего! Но ведь он в поле-то меня не отпустит ни за что, и экспериментальную установку делать не позволит на кафедре, скажет учебный процесс ломать нельзя, скажет места мало, материалов нет! Вот и выходит, что он мне темы даёт, а я отказываюсь!

Действительно, подобное продолжалось с Остроуховым много лет, пока и его крестьянская натура не выдержала и не взбунтовалась. Алексей Иванович уволился с кафедры и перешёл на работу в Саратовский сельскохозяйственный институт, где довольно быстро и успешно защитил диссертацию и потом, уже будучи кандидатом наук и доцентом, долго работал в этом качестве.

Остальные были ассистенты и аспиранты. Это были мои одногодки. Так получилось, что многие кафедры института укомплектовались молодёжью нашего года выпуска. И было комфортно потом долгое время работать среди своих однокашников.

Я НАЧИНАЮЩИЙ ПРЕПОДАВАТЕЛЬ

Моя нагрузка в первый учебный год была очень пёстрой. Она состояла из практических занятий, семинаров, лабораторных работ и производственной практики. Это всё на факультете механизации сельского хозяйства. А вот на электрофаке (факультете электрификации сельского хозяйства) мне были включены в нагрузку установочные занятия, лабораторно практические занятия, установочные лекции, консультации и зачёт. И всё это на заочном отделении.

Как преподаватель, я многое почерпнул у шефа. Он не таскал нас к себе на лекции, практически не посещал наших занятий со студентами, но был осведомлён о нашей работе досконально. Для этого всегда есть масса доброхотов, добровольных информаторов и просто сплетников. Но есть ещё и объективные показатели в виде посещаемости занятий студентами у того или иного преподавателя, своевременной сдачи зачётов и успехов на экзаменах. Шеф редко делал замечания по организации и ведению занятий, изредка смотрел планы занятий, но чаще ненавязчиво наставлял молодых преподавателей в виде притч и побасенок из личного педагогического опыта и опыта своего обширного круга знакомых.

-    Преподаватель должен быть хорошим специалистом и знать свой предмет. Это со временем придёт, - поучал он, - но преподаватель обязательно должен быть хорошим артистом. Все профессиональные артисты, включая народных, ничего не стоят по сравнению с истинным преподавателем. У артистов лёгкая жизнь. У них каждый день другая публика.
Конечно, можно быть интересным для аудитории, если ты видишь её первый и может быть последний раз. Даже если схалтурил, ничего! Главное деньги за билет все уплатили, а потом разойдутся и взятки гладки. А ты попробуй в течении полугода, года и даже двух лет выходить к одним и тем же зрителям и быть для них интересным! Это и есть истинный артистизм.

-    Не надо бояться аудитории, - говорил он в другой раз, - слушателями надо овладевать сразу и бесповоротно. Надо захватить внимание, привлечь к себе каждого сидящего перед тобой. Это умение приходит не сразу, со временем, у каждого по-своему. Мне, например, очень помогла книжечка Бориса Эдера об искусстве дрессировки хищников. (Борис Эдер был известным цирковым артистом, который не только успешно выступал в искусстве дрессуры, но и воспитал много молодых артистов, в частности всемирно известную укротительницу тигров Ирину Бугримову). Что Эдер советует? Когда входишь в клетку с хищниками, ты беззащитен. Звери смотрят на тебя настороженно и с чувством превосходства. Они сильные, а ты ничто! И здесь важно сбить их с толку: надо сделать что-то неожиданное, чтобы они опешили, отвлеклись от тебя, и тогда – ты хозяин положения! Например, войдя в клетку сразу же схватить первый попавший под руку предмет, скажем, тумбочку, на которой звери сидят во время выступления, и швырнуть её в морду вожака. Он, конечно, этого не ожидал и начинает отбиваться лапами, а все остальные уже не глядят на тебя, а только на него. Вот время и выиграно, вот ты уже и хозяин положения. То же самое, или очень похожее происходит, когда ты входишь в аудиторию. Надо сразу овладеть вниманием слушателей, а здесь все средства хороши. И я всегда имею про запас свою своеобразную «тумбочку»: это может быть неожиданный вопрос, неожиданная мысль, шутка, просто анекдот. Здесь всё годится, главное привлечь внимание, чтобы все головы заинтересованно повернулись в твою сторону, а глаза устремились на тебя. А дальше уже всё просто, аудитория в ваших руках, и делайте с ней, что хотите.

Не бойтесь аудитории, особенно на первых порах. Имейте в виду, что студенты        пришли учиться, а вы учить. И настраивайте себя на то, что они ничегошеньки не
знают, а вы знаете всё! Ведь искусство лектора, преподавателя приходит со
временем. И здесь есть закономерность, своего рода три стадии становления
опытного преподавателя.

Вначале вы мучительно ждёте спасительного звонка, потому что вы всё, что
запланировали по теме рассказали уже в первые 15 минут, а потом 30 минут
судорожно посматриваете на часы, стрелка которых почти не движется. А почему?
А потому что вы студентов ставите на равных с собой, вам кажется, что многое
настолько очевидно и всем известно, что вслух об этом говорить стыдно. Ничего не
стыдно. Кроме вас никто ничего не знает, и, если вы будете говорить только о том,
что вам кажется главным, опуская несущественные на ваш взгляд подробности, то
будьте уверены, что вас никто не поймёт и на следующем занятии можно тему
начинать с начала. Когда учебного времени много, а материала мало – это первая
стадия вашей работы, это начинающий преподаватель.

По мере накоплений знаний и опыта, когда вы проникнитесь сознанием, что
ваши подопечные ничего не знают, а вы знаете всё, у вас возникает желание всё это
передать своим ученикам. Вам кажется очень важным всё, любая мелочь. И
учебного времени катастрофически не хватает. Вы ещё не дошли и до половины
темы, а уже прозвенел звонок. Это вторая стадия. Это малоопытный преподаватель.

Третья стадия – это опытный преподаватель, которому подчиняется и учебный
материал, и учебное время. Опытный лектор должен знать тему доклада, и время на
него отпущенное. А дальше он всё регулирует сам, можно в тезисной форме весь
учебный курс изложить за час, а можно растянуть его на полтора года. Это уже
квалификация.

-    Никогда не обольщайтесь, что вы всё знаете, - говорил он в другой раз, - преподаватель должен постоянно учиться, стараться досконально овладеть своим предметом. У меня вот был такой случай в молодости. Помню, читал я лекцию по уравновешиванию кривошипно-шатунного механизма. Сложного там ничего нет, но громоздкий математический аппарат, связанный с учётом инерционных сил первого и второго порядка. Я рассказал всё. Гляжу в аудиторию, лица отсутствующие. Это сразу чувствуется, когда тебя не понимают. Я пошёл рассказывать по второму кругу. Смотрю, некоторые оживились. Ну, думаю, я вас доконаю! И принялся рассказывать в третий раз. И тут меня как ошпарило: я почувствовал, что сам, наконец, всё понял до конца! Ну, дальше всё было просто. Если вас не понимают, не отчаивайтесь, старайтесь сами всё понять, как следует, а уж потом сумеете это объяснить кому угодно! Ну а уж кому учиться лень или он считает это ниже своего достоинства, то используйте опыт Петра Ивановича, который до сих пор шпаргалками пользуется!

-    Это не шпаргалки, Алексей Фёдорович, - подал голос Рябов, а контрольные маяки!

-    Ладно, ладно и дерьмо тоже можно назвать по научному…

Вот такие ненавязчивые уроки нам очень помогали. Я на своём опыте убедился, что Алексей Фёдорович был абсолютно прав. Но прав был и Пётр Иванович: я попробовал его методику и потом всю жизнь пользовался «контрольными маячками» - маленькими листочками из записной книжки, на которых записывал вопросы, начало важной мысли, сложные формулы. Это очень помогало на лекциях. Память цепко отталкивалась от маячков, что позволяло не распыляться и не терять логической последовательности в изложении учебного материала.

Я не помню своего самого первого занятия в качестве преподавателя кафедры. Видимо, оно походило на те занятия, которые я проводил на курсах комбайнёров, и было довольно рутинным. Но вот, что мне запомнилось, так это занятия со студентами- заочниками электрофака.

Я уже проработал на кафедре несколько месяцев и вошёл в ритм учебного процесса. Подошёл январь, когда у студентов закончилась экзаменационная сессия, и начались каникулы. Вот в это время началась сессия у заочников. Я несколько нервически ожидал занятий со своей группой заочников. Всё-таки это были не пацаны-студенты, близкие мне по возрасту, а взрослые люди. Все они уже давно работали на производстве, многие были женаты, имели детей. Я опасался, что некоторые из них, кто работает на селе, могут оказаться более знающими, чем я. Во всяком случае, практического опыта у них, конечно, побольше моего. Но оказалось всё не так сложно. Люди действительно имели производственный опыт, но кто из них, когда заглядывал в учебники и интересовался теорией? Однако, всё таки стрессовая ситуация на первом занятии с заочниками у меня произошла. Я вошёл в аудиторию, поздоровался, представился и решил познакомиться со всеми по списку. В аудитории был полумрак, и лица плохо различались. Список группы мне прислали с заочного факультета отпечатанным на листочке и не по алфавиту - журнал учебная часть не успела подготовить. Я называю фамилии одну за другой, люди мне отвечают. И вдруг я вижу знакомую фамилию!

-    Алехнович! – и в ответ слышу по-военному чёткое:

-    Я!

«Ну конечно, это он, наш полковник Алехнович! – думаю я, - но как он оказался в учебной группе? Он студент-заочник, ясно! А как мне себя вести? Ведь это же ещё вчера наш всесильный отец-командир. Однако, власть переменилась, теперь наш верх!»…

Здесь уместно немного поговорить об Алехновиче. Он кадровый офицер, поляк по происхождению, но советский, то есть родился в СССР, здесь же воспитывался, учился и   окончил военное училище. Успешно воевал и дослужился до полковника. Когда война кончилась, то возглавить вооружённые силы Польши, которая стала «страной народной демократии», было поручено маршалу Рокоссовскому К.К. – одному из сталинских победоносных полководцев. Вместе с ним в Польскую народную республику была направлена группа высших офицеров польского происхождения. Среди них был Алехнович, который занял ответственный пост. Ему было присвоено воинское звание генерала войска польского. После формирования польских вооружённых сил Рокоссовский, к тому времени уже тяжело и неизлечимо больной, был отозван в СССР. Работавшим вместе с ним советским офицерам было дано право выбора: оставаться в Польше или вернуться в СССР. Отношение к советским офицерам в Польше было не однозначным, точнее очень даже негативным. Многие офицеры погибли – их просто убили. Таким образом, оставаясь, можно было сохранить генеральский чин, но потерять жизнь. И Алехнович, как и многие другие, предпочёл вернуться домой вместе с Рокоссовским, снять генеральские погоны и спокойно носить полковничьи. Он явно не прогадал, потому что получил назначение на военную кафедру института, где и работал преподавателем, спокойно, безмятежно и весьма обеспеченно. Так бы оно и продолжалось до выхода на пенсию, если бы не Н.С. Хрущёв с его сокращением армии. У офицеров замаячила реальная угроза попасть под сокращение, а это значит вылететь из армии без необходимой выслуги и пенсии, так как возраста не хватало. Вставал вопрос: куда податься и что делать. Ведь у многих, кроме опыта войны и военного образования за душой ничего не было, никакой гражданской специальности. И многие, наиболее предприимчивые и трудолюбивые, поступили на заочное отделение института, справедливо полагая, что в родном институте им и стены помогут. Оно и понятно, садиться за парту в их возрасте, а это между 40 и 50! Сложно и физически и нравственно. Тем не менее, это было правильное решение: все, кто поступил на учёбу, успешно закончили институт и потом все как-то реализовались. Кто остался дорабатывать на кафедре, кто ушёл в науку и даже защитился, а кому пришлось расстаться с армией, перешёл на руководящую работу в народное хозяйство, благо диплом теперь был, и с партийной рекомендацией проблем не было. Но это всё было позже, а сейчас вернёмся в аудиторию, где я провожу первое своё занятие с заочной группой.

…Я смотрел на полковника Алехновича и вспоминал учёбу на военной кафедре и всё неприятное, что было с этим связано. Весь состав кафедры был укомплектован только полковниками. Был один капитан и один майор, но это так, даже непонятно почему. Скорее всего, это были просто блатные ребята, которые попав на кафедру, из кожи вон лезли, чтобы на ней удержаться. Штатных должностей ниже полковника на кафедре не было, и поэтому наш капитан и майор весьма быстро получили внеочередные звания и догнали своих коллег. Но для этого им пришлось побегать, попросту «пошестерить» у всех кафедральных работников. И было за что! Так вот этот славный преподавательский кафедральный коллектив студенты называли не иначе как чёрные полковники по аналогии с полковниками греческой военной хунты, носившими чёрную форму. Они совершившей в это время военный переворот в Греции и установили военную диктатуру. По отношению к нам наши полковники тоже были хунтой и имели полные диктаторские полномочия. В их власти было отлучить нас от военной кафедры, а это значит выставить из института и сдать в армию. Правда, здесь больше было разговоров и запугивания, но прецеденты были! А кому хочется прерывать учёбу в институте и идти на два года служить по призыву срочную службу. Тем более что у кафедры была вредненькая договорённость с минобороны, что наши «штрафники» будут направляться на два положенных года на острова в Карском море или море Лаптевых на полигоны по испытанию ядерного оружия! И так оно и было, примером тому Блонский, но об этом в другом месте. Конечно, вряд ли это было врождённое вредничество характера наших полковников, просто так они старались держать дисциплину в нашей неуправляемой массе. Кроме того, каждый из них ну очень дорожил своим местом службы, поэтому им было не до сантиментов. Строгости были ещё те! Это я сейчас так думаю, что было сложно им, кадровым армейским офицерам, прошедшим всю страшную войну, где по фронтовым законам безалаберность и недисциплинированность одного оборачивалась гибелью всех, примириться с шалберниками студентами. Помню, как не раз начинали играть желваки у полковника Маркелова, когда ему очень хотелось вздрючить такого, каким был, к примеру, Игорь Юрин и каких трудов стоило ему сдержаться! Тем более, что у преподавателей перед глазами стоял кровавый опыт войны и они искренно хотели нас научит всему тому, что знали и умели. А вокруг был мир, и войной не пахло. И это воспринималось ими настороженно, это было для них проявлением той беспечности, из-за которой были такие большие потери у всего народа в прошедшей войне. Для нас же это был гнёт и самодурство. И мы, как могли, противились и всячески старались улизнуть от наездов отцов-командиров. А вот во время лагерных сборов улизнуть было практически невозможно. И здесь особенно постарался Алехнович, он нам припомнил всё: и недисциплинированность, и срывы занятий, и прогулы, и даже подсмеивания над его польским акцентом, который проявлялся особенно, когда он нервничал. И мы очень опасались каверз с его стороны во время Гоэкзаменов по НВП (начальной военной подготовке) - так условно назывался курс офицера запаса. Но Бог миловал, и всё обошлось. Однако у меня в памяти живы были все переживания, связанные с Алехновичем. Всё это быстро прокрутилось у меня в сознании, и появилась очень утешительная мысль, что вот теперь моя смена, теперь Алехнович в моей власти, теперь я могу дать почувствовать то, что чувствовали мы у него на занятиях и зачётах!

Я улыбнулся в ответ на его военное: «Я!» и сказал:

-    А ведь мы кажется знакомы, и уже где-то встречались?

-    Да, действительно знакомы, - принял он игру, - и действительно встречались!

-    Правда, это было давно, - продолжал я улыбаться, - но как говорится, гора с горой…

-    Совершенно с Вами согласен, - поторопился он с ответом, - и мне кажется нам стоит побеседовать, так сказать освежит в памяти прошлое.

-    Ну, что ж, - ответил я, - я не против. Это может быть забавно!

Группа заинтересованно слушала наш диалог, чувствуя, что здесь есть какой-то подтекст, но никак не могла взять в толк, в чём тут дело. Этот разговор абсолютно снял у меня все стрессовые комплексы. Появилось весёлое, даже игривое настроение и большая уверенность в себе. «Держись, Михаил! – думал я – Он ничего, из того, о чём ты будешь рассказывать не знает. И вообще, все они пришли с «белым листом» в голове, пиши, что хочешь!» И я не удержался от соблазна подстраховаться, как это делали наши полковники:
-    Может кто и знаком с темой наших занятий, это покажет зачёт! Но я бы всё же советовал надеяться не на себя, а на наши совместные занятия. И лучше иметь конспект – его наличие на зачёте также обязательно, как зачётная ведомость и зачётная книжка.
Это я говорил, в первую очередь для Алехновича, повторяя слово в слово то, что он говорил нам на своих занятиях. Я смотрел на Алехновича, а он смотрел на меня. И мы отлично понимали друг друга.

Но вот время вышло, я дал задание по теме, предупредил, что в следующий раз будет лабораторная работа, и попрощался со всеми. Алехнови продолжал сидеть.
-    Вы хотели что-то спросить? – обратился я к нему.

-    Нет вопросов нет, - всё Вами доложено ясно и понятно, спасибо, но я хотел бы поговорить.

-    Ну что же, давайте поговорим. Вас что-то беспокоит? – спросил я.

-    В общем-то нет, но я чувствую себя не совсем в своей тарелке, ситуация не совсем штатная. Это как в армии, когда уезжаешь в отпуск ни о чём не думая, а возвращаешься и видишь, что твой подчинённый стал твоим командиром, непосредственным начальником.

-    Да, действительно, как в кино: «Власть переменилась!» - ответил я.

-    Но в армии проще, там свои правила игры, которых все придерживаются…

-    Ты начальник - я дурак, я начальник - ты дурак, - быстро перебил я его.

-    Вот, вот. Для меня это привычно, армия приучила. Правда бывают и там исключения, когда начальник истинный дурак, или в служебные отношения примешивается что-то личное. – он внимательно посмотрел на меня.

-    Я понял: Вы не хотели бы, чтобы я оказался таким досадным исключением?

-    Вот именно!

-    Ну, мне, кажется, сам наш разговор уже исключает подобное исключение, - скаламбурил я.

-    Я очень на это надеюсь! Ну что, мир? – спросил он и протянул руку.

-    Конечно, мир, - пожал я ему руку, - нам же с Вами встречаться еще и как коллегам – преподавателям одного института.

-    Мы ещё посидим за рюмкой хорошего вина, - сказал он полувопросительно.

-    Конечно, посидим! – сказал, направляясь к выходу из аудитории. И уже выходя, добавил, - А зачёт сдавать всё-таки придётся!

-    Само собой, - ответил он и засмеялся.

Конечно, он получил у меня зачёт «автоматом», для этого были все основания: ни одного пропуска занятий и все выполненные лабораторные работы. А вот посидеть «за рюмкой хорошего вина» нам не довелось. Я считал, что не моя обязанность в данном случае его приглашать, а скорее его. Но видимо сработала та неистребимая жадность, которая присуща всему офицерскому корпусу, во всяком случае, подавляющему его большинству. После этого случая мы эпизодически и весьма дружески встречались в институте в течение пяти, а может и больше лет. Потом Алехнович покинул кафедру. Он уже закончил электрофак и работал каким-то начальником в системе городского энергоснабжения. Я как-то случайно встретил его на одном из многочисленных партийных форумов. Мы приветливо перекинулись несколькими ничего не значащими фразами и на том расстались, уже навсегда.

МЕЛОЧИ КАФЕДРАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Жизнь на кафедре подчинена во-первых расписанию учебных занятий и во-вторых плану работы кафедры. Учебные занятия – это основное и святое, что не может меняться по воле кафедры, а вот план работы кафедры, особенно научной, может изменяться по срокам и содержанию. Кафедра сельскохозяйственных машин – одна из профилирующих кафедр института и поэтому в течение всего учебного года жизнь здесь бурлит. Занятия со студентами всех факультетов очного отделения, вечернего и заочного проводятся преподавателями кафедры с раннего утра и до позднего вечера. А так как в нагрузке большинства преподавателей заложено занятие со студентами всех отделений, то не редкость большие «окна» в течение рабочего дня. «Окно» - это большой разрыв между занятиями по расписанию. Например, первая пара с 8 часов 30 минут продолжается два спаренных академических часа по 45 минут до 10-ти часов, потом занятия только третьей парой с 11 часов до 12 часов 30 минут. Между первой и третьей парой пресловутое «окно». Затем вторая смена, в течение которой может быть по твоему расписанию только одна пара где ни будь часов с 3 до 4-х 30-ти. А там ещё вечерние занятия 7 до 9 часов. Вот такое расписание, с такими огромными «окнами» у преподавателей шеф очень любил, так как это позволяло иметь преподавателей на кафедре в течение всего дня, то есть с 8 часов до 10. Конечно, это было не каждый день, но раза два в неделю случалось. Нас с подобным составлением расписания мирило то, что на неделе был также запланирован «свободный» день, то есть день без занятий со студентами. Считалось, что этот день выделяется для самоподготовки, работы над повышением своей квалификации, научной работы. Но это не контролировалось, и всегда можно было этот день провести по своему усмотрению, как своеобразный выходной. Кроме того, когда выбирались часы занятий с конкретной группой, то эти занятия выпадали из расписания и превращались в свободное время. Поэтому мы мирились со всеми неудобствами расписания, так как они перекрывались относительной свободой и возможностью всегда выкроить для себя свободное время. Кроме того, преподавательская работа давала абсолютную свободу. Не было нормированного рабочего «дня от сих до сих», не было производственного плана и дневного задания, как в промышленности. Было только личное осознание необходимости честно делать своё дело, и была личная ответственность за результаты своей работы. Ведь у тебя только один контролёр – это твоя совесть. Ты всегда один на один со студенческой учебной группой и от того, как ты выполнишь учебный план и чему сможешь научить своих учеников, так оно и будет. Результаты работы - в успехах студентов во время сессии на зачётах и экзаменах. Хотя и здесь недобросовестный преподаватель мог «сделать» хорошие результаты в зачётной и экзаменационной ведомостях. Вот этой относительной свободой в то несвободное советское время мне моя работа и нравилась всю мою сознательную трудовую жизнь.

Как-то был обычный рабочий день на кафедре. Занятия шли своим чередом в многочисленных аудиториях и лабораториях кафедры. Вдруг у входа в лабораторный корпус послышался шум, хлопанье входной дверью, возмущённый крик, возбуждённые возгласы и разговоры на повышенных тонах. Я занимался со студентами в глубине лаборатории. Был на исходе май месяц, с утра уже яркое и жаркое солнце обещало знойный день, а в лаборатории был приятный полумрак и прохлада, которую обеспечивал лёгкий сквознячок через открытую входную дверь. Дверь была снабжена пружиной, которая удерживала её закрытой. А чтобы она не закрывалась, дверь подпирали черенком от лопаты.

Обычно, часов в 10, когда занятия уже шли на кафедре полным ходом, появлялся шеф. Его появления мы всегда ждали с некоторым трепетом и в то же время с интересом. Он был не предсказуем. А его поступки и его высказывания при своеобразной и образной речи, могли развеселить каждого, кроме того, на которого был обращён его гнев или убийственный сарказм. Надо сказать, что он страдал гипотонией, которая зачастую была причиной его плохого самочувствия. И шеф нашёл своеобразный, но весьма действенный способ поправлять своё самочувствие не лекарствами, а за счёт умелого повышения давления доморощенным способом. Он просто находил причину, чтобы к чему ни будь прицепиться, искусственно взвинтить себя, да так, что его давление повышалось до нормы и он обретал прекрасное самочувствие. Зато окружающим было ну очень плохо. Но кого это интересует? При всех его регалиях, уме и знаниях, его отличал какой-то обезоруживающий детский эгоизм, причём он был уверен, что он абсолютно прав, и все вокруг должны быть безусловно того же мнения, что и он. Ну, например, когда он получил квартиру в самом центре города на Проспекте Кирова в очень престижном доме, он пришёл на кафедру очень довольный, так и светился радостью, которая его буквально распирала, и он не мог удержать её внутри себя. Он ходил, улыбаясь, потирая руки, и, время от времени говорил, как бы обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

-    Нет, что бы там ни говорили, а я согласен с нашей партией и правительством, что жилищная проблема в нашей стране успешно решается! Да что там решается? Она практически уже разрешена!

Он говорил это в абсолютной уверенности в правоте своих слов и в том, что все разделяют его мнение, при этом, также абсолютно, не замечая кривых ухмылок безквартирных и обездоленных.

Так вот, шеф пришёл на кафедру в свои обычные десять часов в привычном раздражении от перманентной гипотонии. Хмуро и долго слонялся по кафедре, одаривая встречных тяжёлым взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз из под густых кустистых бровей. Щёки на его крупном лице обвисли, как у бульдога, а нижняя губа была брезгливо оттопырена. Было ясно, жди гром и молнии и не попадайся по руку. Лучше всего чувствовали себя преподаватели, занимавшиеся со студентами: подходить к ним и затевать скандалы в присутствии студентов шеф себе не позволял. Зато все аспиранты и свободные от занятий преподаватели или разбегались, или тихо сидели, сгорбившись на своих рабочих местах. И вот, проходя очередной раз во двор через подпёртую лопатой дверь, шеф имел несчастье (или счастье!) зацепиться за лопату ногой. Лопата естественно отлетела, освобождённая пружина привела дверь в движение, которая в свою очередь крепко и пребольно хлопнула шефа по его далеко не тощей заднице! Вот тут-то и раздался тот начальственный рёв, который был слышен в самых отдалённых уголках лаборатории.

-    Сендерова ко мне! – кричал шеф, вызывая заведующего лабораторией.

Из своего кабинетика высунулся Олег Андреевич:

-    Что стряслось, - спросил он бегущего к нему навстречу лаборанта Виктора Малинина.

-    Шеф бушует, тебя требует!

-    Где он? Что там стряслось?

-    У входной двери на кафедру, ему дверью задницу отсушило! – на бегу пояснял Виктор.

-    ??!

-    Ну, зацепился ногой за лопату, которая подпирала дверь, а пружина и сработала!
Олег даже остановился. Он был человек смешливый. И представленная картина не могла его не развеселить, так что к шефу он подошёл, улыбаясь во весь рот и еле удерживаясь от смеха. Это был предел! Шеф буквально взвился:

-    В этом вы весь Олег Андреевич! Всё хиханьки да хаханьки! Полна кафедра инженеров, да какое, инженеров! Кандидатов пруд пруди! А дверь палкой подпираем, как дядя Федя в колхозной уборной. Неужели ума нет придумать фиксатор. Это что мировая неразрешимая техническая проблема? Или просто лень природная, когда лень лишний раз задницей пошевелить. – и шеф для наглядности пошевелил ушибленным задом.

Вот этого уже Олег вынести не смог. С визгом:

-    Алексей Фёдорович, всё сейчас наладим, - он, давясь от хохота рванул во двор.

-    Сендеров! Вы куда? Я вас не отпускал.

-    Извините, Алексей Фёдорович, мне надо, - красный, как рак, от сдерживаемого хохота на бегу выкрикнул Олег.

Шеф оторопело смотрел ему в след.

-    Что это с ним? Нет, это прямо беда! Как дурака валять – пожалуйста! А как начнёшь строго спрашивать, так сразу медвежья болезнь у человека открывается. Мысль о том, что Олега прохватило на нервной почве со страху от его, шефа, внушения, развеселила и профессора, тем более что связанный с ударом по заднице и последующим рёвом выброс адреналина повысили ему давление. И он уже спокойным голосом сказал Виктору:

-    Как твой начальник просрётся, пусть зайдёт ко мне.
В это раз для Олега всё обошлось смехом, но это анекдотический случай. Обычно же, шеф поправлял своё здоровье, а добрая половина кафедры пила валерианку.

ОБЫЧНЫЙ УЧЕБНЫЙ ДЕНЬ

Номинально начало учебного года 1 сентября. Но соображения «высшего порядка – дела государственной важности» легко отбрасывали начало учебного года на месяц, а то и два. Достаточно было обкому партии принять решение и вся студенческая масса отправлялась в село на сельхозработы. Исключение делалось только для студентов консерватории, да и то не для всех. Освобождались музыканты-исполнители инструменталисты. А музыковеды и даже вокалисты ездили, как миленькие! Так что занятия в ВУЗах начинались с 1 октября, а в институтах сельскохозяйственного профиля не редкость и с 1 ноября. На дворе стояла осень, но заниматься в лаборатории было одно удовольствие: тихо, прохладно и очень спокойно. Одно было плохо, учебный план трещал по всем швам, приходилось уплотнять учебный материал, в расписании появлялись дополнительные учебные пары (ведь плановую нагрузку, от которой зависела зарплата, никто не отменял!) и мы до самого нового года проводили на кафедре по 10-12 часов. К концу учебного дня чувствовалась усталость, но молодость брала своё и небольшой передышки в виде большой перемены или окна в расписании было достаточно, чтобы опять прийти в норму. Труднее приходилось нашим старшим коллегам, которым было уже между 30 и 40 годами. Особенно уставал Остроухов Алексей Иванович, который построил себе дом в Агафоновке, а это далеко от центра, где расположен институт. Дом его находился на крутой горе на выезде из Саратова, но, несмотря на это, А.И. особенно зимой приходил на кафедру раньше всех, а уходил домой позже всех. Такое его рвение вызывало у нас откровенное непонимание. Но ларчик открывался просто, о чём он сам, подвыпив, откровенно поведал нам.

-    Вы обо мне плохо не думайте! Это я не выслуживаюсь, это я страдаю. Дело в том, что дорожка к трамваю от моего дома очень крутая и вся обледенелая, зато самая короткая. Иначе надо обходить квартала 3-4, а такие прогулки по морозу или в метель не очень комфортны. Вот я и приспособился выходить пораньше, чтобы преподавателю ВУЗа не выглядеть смешным в глазах соседей и знакомых. Я беру фанерку, сажусь на неё и скатываюсь вниз на манер ледянки прямо к остановке. Потом прячу фанерку в кустиках и дальше уже, как все нормальные люди. сажусь в трамвай. Вечером, попозже, чтобы тоже никто меня не приметил, я, сойдя с трамвая, отыскиваю свою фанерочку, перебрасываю её на верёвочке за спину, а сам на карачках ползу по скользкой тропке к родному дому.

И это была истинная правда, в которой мы могли убедиться сами в один из обычных зимних учебных дней, когда перед экзаменационной сессией на кафедре вообще было столпотворение. Уже поздно, часов в 10, когда закончилась последняя учебная пара, А.И. зашёл в преподавательскую, довольно улыбаясь.

-    Ну, всё! На сегодня finita la comedia! – произнёс он и небрежным жестом бросил указку на письменный стол.

А указка возьми, да и покатись, да и упади на пол! Вроде бы ничего особенного, ну уронил и уронил, если бы не одно но! Если бы не хронический ишиас, который А.И. расковелил, надрываясь на строительстве своего дома. И вот мы слышим из угла, где стоял письменный стол А.И. вначале грохот, потом кряхтение, стоны и неистовые чертыхания. А.И. стоял на четверенках, держа в руке злополучную указку и всячески корячась в попытках встать с пола.

-    Алексей Иванович, что с Вами? – все мы заспрашивали его.

-    Всё, - чуть не плача, говорил он, - опять прострел, теперь на неделю, а у меня только что пошли курсовые работы! И студентов жалко и нагрузка посыпется.
Мы бросились поднимать Остроухова, но это оказалось совсем не легко: и не потому, что он был уж такой тяжёлый, а потому, что любое неосторожное прикосновение к нему, любая попытка его выпрямить вызывали у него резкую боль. Всё же мы подняли его и так, не разгибая, крючком уложили аккуратно на стол, на бочок. Остроухов лежал на столе и, глядя на нас, спокойно так улыбался:

- Вот ведь, зараза! Ничего не чувствую, ничего не болит, а стоит пошевелиться чуток и света белого не видно! – и он, к случая, рассказал анекдот, до которых был великий охотник, - Это, ребята прямо из моей практики. Приходит как-то ко врачу больной и жалуется: «Доктор, спина у меня болит, спасу нет!» «А ну-ка, нагнитесь, больной! Так болит?» «Ой, болит!» «Нагнитесь, больной. А теперь как?» «Болит, но меньше.» «Ещё нагнитесь. Болит?» «Нет, так не болит!» «Вот так и ходите, пока совсем не пройдёт!» Найдёшь позу, и ты здоров и чувствуешь себя симулянтом. Н стоит только пошевелиться, как боль неимоверная. Особенно тяжко в туалет сходить. Я уж дома приспособился днём, когда никого нет, с кровати на пол скатываюсь на четвереньки и так ползу до туалета. А там встать не могу, а просто задираю ногу над унитазом на манер кобеля и потом ползком опять до кровати! Вот погодите, братцы, и вас такое чудо прихватит в своё время.

Мы от души смеялись и не верили. Но прав был А.И.! И я на себе испытал всю прелесть прострела и тоже корячился от боли и смеялся над собой сквозь слёзы!

В это время в комнате у аспирантов было шумно: очередной аспирант собирался «в поле» на эксперименты и аспирантская братия пили отходную, за проводы и с пожеланием удачных опытов. Я зашёл в аспирантскую в поисках зав. Лабораторией или дежурного лаборанта на предмет завести «карюху» - кафедральный грузовичок, видавший виды ГАЗ-51, чтобы отвезти А.И. домой. На столе у аспирантов стояли бутылки с водкой и лежали ломти чёрного хлеба, нарезанные в тарелку.

-    Выпить хочешь? – предложил аспирантский староста Мякин.

-    Не откажусь! – ответил я. - Сегодня крепко досталось –8 часов подряд магнитофонной нагрузки, (на нашем жаргоне это означало, что 8 часов надо было говорить и говорить, объясняя новый материал, да ещё 3 раза одно и то же в параллельных группах).

-    Ну, так держи! – Юра пододвинул ко мне стакан, налитый побольше, чем на половину.

Я махнул водку залпом, взял кусок хлеба и тут почувствовал, что голоден как собака. Хлеб проглотил мигом и потянулся за вторым куском. Юра хлопнул меня по руке:

-    Ты, что, милый! К нам обедать пришёл? Выпить у нас – пожалуйста, наливай ещё, а вот есть у нас у самих нечего!

Пришлось выпить ещё полстакана и удовольствоваться корочкой хлеба, которую, сжалившись, протянул мне со смехом Мякин.

-    Так что там у вас случилось? Какие-то вопли на кафедре? Что, шеф воюет, вроде он уже давно ушёл?

-    Остроухов на столе лежит!

-    Как на столе? Что помер?

-    Да нет, это мы его с полу подняли и на стол уложили.

-    Ничего не понимаю! Он что? На полу валялся, он пьяный?

-    Да нет же, он трезвый, но стоять не может, и сидеть не может, и вообще ничего не может, кроме как на боку лежать и анекдоты травить. Его прострелило – опять спина отказала!

Тут раздался гомерический хохот всей аспирантской братии.

-    Ну, Михаил, ты даёшь! Если ты также студентам объясняешь, то я им не завидую!

-    Да нет же, братцы, водка крепкая, а в столовую сегодня сходить не удалось, что-то промешкался в обед, а потом уже поздно было и опять пошли группы одна за другой.

-    Так что с А.И. делать-то?

-    Он лежит, ждёт. Надо бы «карюху» запрягать, да кто рулить будет?

-    Считай, что А.И. повезло. Сегодня Ибрагимов дежурит, Степаныч отвезёт.
Лаборант квафедры Ибрагимов Александр Степанович действительно дежурил. Он завёл машину, а мы аккуратно прямо на столешнице отнесли Остроухова в грузовик. А потом также на столешнице занесли его в дом и перекатили на кровать. С шумом и смехом передали его на попечение жены и дочери и уехали обратно. Вот тут-то мы повидали и жильё А.И. и крутой спуск к остановке трамвая и знаменитую фанерочку с верёвочкой, которая стояла в сенцах у самого выхода. Так что Остроухов говорил нам правду о причинах своих ранних приходов на работу и поздних уходов с кафедры.

СЛУЧАЙ НА ПЛАНЁРКЕ

По графику, составленному на кафедре, настало моё время ехать на практику со студентами в качестве руководителя. Это не была практика в точном понимании этого слова. Это были продолжительные сельхозработы на уборке урожая, где студенты использовались как квалифицированная рабочая сила Студентов распределяли по отделениям и бригадам в совхозах и колхозах, где они и работали как комбайнёры, трактористы, шофёры, механики на току и т. д. Моя задача, как руководителя сводилась к тому, что я должен был жить в совхозе в течение определённого времени, месяц, полтора или два, в зависимости от преподавательской нагрузки, запланированной мне, как и другим преподавателям кафедры, в начале учебного года. Каждый день пребывания на практике приравнивался к определённому количеству учебных часов.

Вообще педагогическая нагрузка была очень интересным моментом, определявшим нашу жизнь в течение года. Размер нагрузки определялся для разных категорий преподавателей по-разному. Ассистент должен был выполнить не менее 1000 учебных часов, доцент или старший преподаватель в пределах 600-800 часов, профессор 400-500 часов. Сюда входили лекции, семинары, лабораторно-практические занятия, консультации, руководство курсовым и дипломным проектированием, приём зачётов и экзаменов, а также руководство практикой. Качество нагрузки тоже было различным. Самое тяжёлое, естественно, были живые, аудиторные занятия со студентами. Остальное было легче. И вся тяжесть аудиторных занятий и руководство практикой падали на ассистентов и частично на старших преподавателей, особенно на тех, у кого не было ни учёной степени, ни учёного звания.

У профессора и доцентов были лекционные курсы, консультирование, приём зачётов и экзаменов. И здесь у них было облегчение в жизни: как правило, приём зачётов поручался ассистенту, а на экзамен ассистент приглашался «помогать», то есть принимать экзамен вместе с профессором. Нам даже разрешалось самим ставить оценку в зачётку, а вот подписывал зачётку профессор сам. Конечно, это был наш неоплачиваемый труд, который мы фактически дарили любимому профессору, так как подпись была в зачётках его, а значит это было его выполнение нагрузки. Но нам это нравилось, потому что самостоятельно принимать экзамены наравне с профессором было лестно и престижно, и ещё это давал возможность помочь на экзамене любому студенту, который в этом нуждался. Это было весьма выгодно.

Вообще, вопросы, связанные со статусом того или иного работника вуза, включали в себя 3 фактора: заработную плату, работу и отдых. Эти факторы можно представить себе графически. Из графика видно, что наиболее загруженным был ассистент: вес его график состоял из одной работы, была небольшая зарплата и немного отдыха. Наиболее комфортная жизнь была у доцента, где равномерно распределялись зоны, связанные с работой, зарплатой и отдыхом. У профессора существенно сокращалась рабочая зона, а весь его график состоял из большой зарплаты и длительного отдыха. У академика же на графике имелась тенденцию к исчезновению зоны работы, и весь график оказывался состоящим из зарплаты и отдыха. Конечно, это шуточная зависимость, но в ней большая доля правды, отражавшая реалии нашего бытия.

Итак, я должен был выполнять свою годовую нагрузку, и мне предстояло выехать в Краснокутский район Саратовской области. Моей резиденцией должен был стать совхоз им. Чернышевского, откуда я должен был периодически объезжать ещё 3 хозяйства, в которых работали мои подопечные студенты. К стати, по окончании практики я должен был поставить им зачёт, без чего не было бы перевода на следующий курс.

Я привычно собрал необходимые вещи, попрощался с семьёй, и поздно вечером отправился на вокзал. Меня никто не провожал, так как подобные отъезды уже стали обычным делом. Поезд Саратов – Челябинск уходил поздно, зато прибывал в Красный Кут очень рано. Перед отъездом я с кафедры позвонил в совхоз директору и договорился, что он пришлёт за мной на вокзал свой УАЗик. В совхозе работало не менее 20 студентов. А это неплохое подспорье в страду, так что отношение к институтским работникам у совхозной администрации было самое положительное. И я планировал, что как раз поспею к директору на планёрку. На вокзал я приехал с запасом времени до отхода поезда, поэтому смог спокойно посидеть в буфете, выпить пивка и перекусить. Пиво было свежее, пирожки отменные, но несколько солоноватые и переперченные. Я взял с собой пару бутылочек пива, и это было не зря, так как после пирожков пить хотелось неимоверно. За ночь я пиво выдул, и, несмотря на то, что пришлось бегать в туалет, я отлично выспался – в купе я оказался один. И вполне мог проспать, если бы не проводница, которая вовремя предупредила, что приближаемся к Красному Куту. Я быстренько союрал вещи и выскочил на перрон.

Было раннее, даже очень раннее летнее утро. Солнце ещё не вставало, но небо уже посветлело, а на востоке зарозовело полоска зари. Было свежо, но по-летнему, когда вдыхаешь чистый воздух полной грудью, но ощущения зябкости нет, наоборот чувствуешь только приятную прохладу. Повсюду виднелась роса. По всему было видно, что день обещает быть погожим и жарким. Как всегда росным утром сильно пахло разнотравье и своим медвяным, чуть душным запахом кружило голову. Я вышел на привокзальную площадь и сразу увидел, судя по номерному знаку, УАЗ директора совхоза. За рулём сидел мужчина средних лет с редкой сединой в густых нечёсаных волосах, зато с аккуратно постриженными усами. Это был шофёр директора, который, как позже выяснилось, работал с ним не один год и даже переезжал с ним из хозяйства в хозяйство, когда хозяин менял по воле райкома место работы. Была такая манера время от времени перетасовывать руководство хозяйствами в пределах района, и даже области.

-    Здравствуйте, - сказал я, подходя к машине, - я Андреев Михаил Дмитриевич преподаватель института механизации. Вы не меня ждёте?

-    Вас, я всё высматриваю тех, кто сошёл с поезда, и всё пытаюсь угадать, кто мой пассажир. А на Вас я как-то и не подумал.

-    Да уж больно вы молодым мне показались для преподавателя, извините за откровенность.

-    Ничего, мне это знакомо, частенько приходится предъявлять удостоверение, чтобы убедить, что я это я!

Мы посмеялись.

-    Кладите ваши вещички на заднее сиденье и поедем. Нам часа полтора ехать.

Я забросил свой чемоданчик и сумку на заднее сиденье и сел рядом с шофёром, прикинул, что полтора часа это километров 90, ну уж за 60 точно! Посмотрел на часы, было около пяти утра. Планёрка начинается в 6, значит, можем не успеть, а хотелось бы. Тогда бы я день не потерял, ведь на планёрке присутствуют все руководящие работники совхоза: заместители директора, заведующие отделениями и фермами, бригадиры, начальники подразделений. Я бы смог сразу, из первых рук получить информацию о своих студентах-практикантах, где они работают, где живут, как работают, есть ли претензии и в чём нужна моя помощь?

-    Николай, я смотрю, на планёрку мы не успеем, а хотелось бы. А какие планы у директора, он ничего не говорил, увижу я его?

-    Обязательно увидите! Он так и сказал: Коля, встретишь товарища Андреева и привози сразу в контору, я дождусь. А вообще-то, мы должны успеть на планёрку, не к началу, конечно, но все ешё должны быть там. Дорога хорошая, накатанная, сухая, мухой долетим.

-    Д, в дождь здесь не разлетишься больно то.

-    Само собой, в дождь какая езда! Но ездим. Надо! – веско сказал Николай, - вызовут в райком, куда деваться? Вот и едем. А уж по совхозу – считай, весь год с колёс не слезаем. Наш Иваныч за всем должен свой догляд иметь.

Помолчали. Машина резво бежала по грунтовой накатанной дороге. Когда грунтовка накатана и сухая, никакого асфальта не надо. Машина бежит мягко, только покачивается на рессорах. Одно только плохо – это пыль. За нами она клубилась, как дымовая завеса, зато впереди дорога была и чистая и мы всё время уходили от своего облака пыли и дышали чистым встречным воздухом. Но вот впереди показалась встречная машина и за ней было, как и за нами, такое же густое облако пыли.

-    Н вот, кончилась наша счастливая жизнь! – сказал Николай. Пошли машины с зерном на элеватор, теперь поглотаем пыли.

Машина врезалась в пыльное облако и некоторое время мы ехали в слепую: сквозь пыль, как сквозь туман, ничего не было видно. Только проглотались, продышались от пыли на свежем встречном ветерке, как опять попалась встречная машина. И опять облако пыли. Пыль была мелкая, лёгкая и долго стояла над дорогой в безветренном тихом воздухе.

Пыль очень медленно оседала на дорогу, чтобы вновь быть поднятой в воздух очередной проходящей машиной. Утешало одно, что во встречных машинах также дышали пылью, как и мы, пылью, поднятой нашей машиной. Постепенно над дорогой установилось некоторое подобие пылевой дымки. Но вот очередная пылевая волна от встречной машины, опять мы едем вслепую, и вдруг машину тряхнуло так, что я подскочил на сиденье и больно ударился головой о раму брезентового кузова.

-    А, чтоб тебя! Ведь утром ехал и ничего не было! – глянув на меня, извиняющимся тоном сказал Николай. - Вот долбоёбы сраные. Опять через дорогу переезжали, не подняв до конца корпуса у плуга, и перепахали дорогу. Не ушиблись?

-    Есть немного, - ответил я, потирая голову.
Николай сбавил скорость, внимательно вглядываясь в дорогу и осматриваясь вокруг.

-   Да вон, они диверсанты, зябь пашут. Наши это со второго отделения. Мы там сегодня
будем, я им там скажу пару ласковых!
-    Николай, да вы не волнуйтесь. Я сам виноват, надо бы держаться за ручку, для этого она здесь и приспособлена на передней панели. А скорость снижать не стоит, вряд ли такое ещё встретится. Всё таки хотелось бы успеть на планёрку.

-    Не волнуйтесь, теперь уж точно поспеем, недалеко осталось, вон уже и центральная усадьба виднеется.

Действительно, впереди у самого горизонта появились строения и выше всех водонапорная башня. Через некоторое время стало видно и въезд на центральную усадьбу совхоза в виде арки из металлической сетки с какой-то надписью над дорогой. Расстояния в степных просторах обманчивы на непривычный глаз. Ни холмика, ни лесочка, только степь, ровная как стол. Кажется, что цель уже совсем, совсем рядом, близко и вы уже вот сейчас въедете под арку, однако приходится ещё долго ехать и ехать, чтобы, наконец, оказаться у цели.

Степные, ровные просторы,
Как будто скатерть на столе!
И на скатёрке той узоры -
Дороги в знойной, пыльной мгле!

По этим кружевным сплетеньям
Гудят натруженно моторы!
И только суслики в смятеньи
Стремглав несутся в свои норы!

Здесь заблудиться очень просто -
Ориентиров вовсе нет!
И лишь местами соль коростой,
Как на натруженной спине!

Начало припекать, в горле саднило от пыли. Пить хотелось неимоверно. Я с вожделением вспоминал вчерашнее холодненькое пиво и только пытался проглотить комок густой, тягучей слюны в горле. Чтобы отвлечься от мыслей о живительной влаги, я решил немного расспросить шофёра про его хозяина. Когда я собирался на кафедре в дорогу, мне кое-что рассказал о совхозе и его директоре Остроухов Алексей Иванович, старший преподаватель нашей кафедры. Фамилии директора я точно не помню, но звали его интересно: Татьяна Ивановна или Тимофей Иванович (за глаза называли Татьян Иванович)! Это был любопытный человек, про которого в народе говорят «двусбруйный», то есть гермафродит. Причём, это был гермафродит полный, который мог жить как с женщинами, так и с мужчинами. Неизвестно по какой причине, но он (она или оно!) периодически менял свою ориентацию.

В совхозе у него было две семьи: одна семья у Татьяны Ивановны, другая у Татьян Иваныча. Вот между этими семьями директор и курсировал. В одном доме у него была жена, в другом – муж. Но детей не было ни там, ни там. Жители совхоза вначале удивлялись, а потом привыкли и воспринимали это в порядке вещей. Они только внимательно наблюдали за тем, в каком дворе директор ночует и во что с утра одет, когда приходит на планёрку. Если директор выступал в женской ипостаси, то на работу приходил в юбке, и звать его полагалось Татьяна Ивановна. Если в мужской ипостаси, то в штанах, и звать полагалось Тимофей Иванович. Но всегда при юбке или штанах на нём была свежая мужская сорочка с галстуком и пиджак от мужского костюма. При всём при этом это был настоящий директор, грамотный специалист и крепкий хозяин, который умело руководил хозяйством, которое было в районе, да и в области на хорошем счету.

В глубине души я все таки воспринимал рассказ Остроухова как розыгрыш, хотя его рассказ подтверждали многие из тех, кто побывал до меня в этом совхозе. Мне было очень любопытно увидеть этого человека, и я решил уточнить для себя его теперешнее состояние. Я всё думал, как бы мне это поаккуратнее спросить у Николая? Наконец, решился задать вопрос.

-    Николай, а как теперь зовут вашего директора? –я сделал упор на слове теперь. Николай повернулся ко мне и улыбнулся.

-    Значит вы знаете? А я всё думаю, знаете вы или нет? И как Вас предупредить? Человек он у нас хороший, другого директора нам не надо, а что он особенный, так таким уж уродился, и беды от этого никому нет. Но люди разные и многие при встрече начинают глаза пялить. Вот я и хотел Вас предупредить заранее, чтобы не любопытствовали особенно.

-    Да я уже как-то сомневался: правда ли это? Хотя для себя решил, что постараюсь не подавать виду. Так это выходит правда, и кто же он сейчас?

-    Сейчас он Тимофей Иванович! Так что не путайте. – помолчав, Николай добавил, - может домой в гости пригласит, так вы не отказывайтесь. Жена у него женщина хорошая, хозяйка отменная и готовит хорошо.

-    Николай, а ну как завтра всё изменится и последует приглашение с мужем знакомится?

-    Не последует! – уверенно сказал Николай, - хозяйка из нашего директора никакая, поэтому он в таких случаях гостей приглашает в совхозную столовую.

За этими разговорами мы въехали под арку на территорию центральной усадьбы совхоза. На арке было крупными буквами написано название совхоза. Впереди, примерно в центре посёлка, показалась площадь перед зданием дирекции совхоза. По периметру площади были рассажены всё те же молодые деревца, которые было очень приятно видеть после утомительного однообразия безлесной, ровной степи. В середине площади была большая клумба, в центре которой возвышалась неизменная скульптура В.И. Ленина с протянутой вперёд рукой, которая была случайно или специально направлена в сторону красочного плаката, нарисованного масляными красками на листе фанеры. На плакате крупными буквами было написано: «Вперёд к победе коммунизма!». Рядом с плакатом была доска почёта, на которой было с десяток портретов передовиков. С другой стороны плаката был «Экран соцсоревнования», на котором ежедневно отмечались успехи подразделений совхоза и личные достижения механизаторов. Машина остановилась прямо перед входом в контору. Припекало изрядно, рубашка буквально прилипла от пота. Я выпрыгнул из кабины и сразу почувствовал приятный холодок на спине. От долгой езды затекли ноги и были как ватные. Было жарко, тянуло в туалет, но всё это было ерунда по сравнению с тем, как хотелось пить! Николай взял мои вещички и я за ним вошёл в помещение конторы. Двери в приёмную, где сидела секретарша, и директорский кабинет были открыты. В кабинете слышались голоса многих людей, но все их перекрывал властный, довольно высокий голос – планёрка была в самом разгаре. Николай вошёл в кабинет и я за ним. Голоса разом умолкли и все повернулись в нашу сторону.

-    Вот, Тимофей Иваныч, привез студенческого начальника, - сказал Николай и положил мои вещи на пол у двери. Я прошёл вперёд навстречу поднявшемуся из-за стола полноватому, как-то по-женски мягкому и округлому мужчине среднего роста. Лицо его загорелое и улыбчивое тоже было полным и мягким с пухлыми обветренными губами. Растительности на лице видно не было. Щёки лоснились так, как это бывает сразу после тщательного бритья. Лацканы пиджак были приподняты, выдавая тоже полную грудь. Всё это я отметил про себя пока шёл к столу и пожимал небольшую мягкую руку.

-    Здравствуёте, Тимофей Иванович, спасибо, что подослали машину, а то бы мне дл вечера не добраться!

-    Здравствуйте, здравствуйте! А как же иначе? У нас тут такси, а тем более трамваев нет, - пошутил он, все засмеялись, - знакомьтесь, товарищи. Это руководитель студенческой практики, преподаватель института товарищ Андреев Михаил Дмитриевич. Прошу все вопросы по студентам решать с ним.

-    Здравствуйте, - раздались нестройные голоса, - вы к нам надолго, это вы вместо Юрия Ивановича? ( До меня в совхозе был преподаватель нашей кафедры Стукалин Юрий Иванович). А где Вас искать, в случае нужды?

-    Здравствуйте, товарищи. Да я сменил Юрия Ивановича по графику и пробуду у вас до конца практики, до конца августа. А где меня искать, я не знаю, это Тимофей Иванович скажет, где мне поселиться.

-    Скажу, скажу! Вот сейчас закончим, и я Вас устрою. Как я понял, Вы ведь к нам не на один день приехали. Надо нормально поселиться. А пока посидите и послушайте наши разговоры – Вам теперь надо быть в курсе нашей жизни.

Я повернулся, чтобы пойти сесть на диван и тут увидел в углу кабинета холодильник, а на нём запотевший графин, в котором была прозрачная прохладная, а может и холодная влага! Пить сразу захотелось невыносимо!

-    Тимофей Иванович! Можно стаканчик холодненькой? Пить очень хочется, пока ехали просто взмокли с Николаем - спросил я, уже направляясь к графину.

-    Отчего же, стаканчик можно, как-то осторожно сказал директор.

За спиной у меня воцарилась тишина. Я не понял, почему вдруг все притихли, как бы в ожидании чего-то неожиданного. Я подошёл к графину и удивился, почему это рядом стоит маленький стакан, не как обычно на 250 или, по крайней мере, на 180 грамм. Нет, это был стаканчик, не рюмка, но действительно стаканчик граммов на 150. Я налил его до верху, почувствовав руками запотелую влажность холодного графина, поднял стаканчик в предвкушении того, как холодная влага оросит моё иссохшее горло, и залпом махнул содержимое стаканчика, заранее решив, что одним стаканчиком вряд ли напьюсь. И тут я ощутил огневое жжение во рту и горле. Это была не вода, а спирт! За спиной была ждущая тишина. Я понял, что все ждут моей реакции в предвкушении потехи. Ну, думаю, потехи вам не будет. Я незаметно перевёл дух, и, со словами:

-    Хороша, холодненькая! – удовлетворённо сказал я, налил себе ещё стаканчик и спокойно выпил его. Потом, как бы в раздумьи, помедлил, наливать ещё или нет? За спиной раздался нестройный гул голосов, который перекрыл голос хозяина кабинета:

-    Ну, хватит, хватит. Эдак Вы весь графин опустошите! Садитесь, отдохните. Маша, -
крикнул он секретарше, - принесите водички товарищу Андрееву.

А я подумал, нет, шалишь, вот теперь мне воды пить никак нельзя, иначе сразу рухну. (Известно, что спирт всасывается в кровь только в разведённом водой виде, и только в определённой пропорции. Знаменитый Д.И.Менделеев установил, что оптимальное соотношение это 4 части спирта на 6 частей воды. Пока спирт в желудке не имеет влаги для разведения, он перекатывается там в виде капсулы, окутанной слоем жировых и слизистых веществ – этим организм защищает слизистую желудка от выжигания. Но стоит только выпить воды, как из этой капсулы выдаётся порция спирта, которая растворяется до крепости 40 градусной водки и тотчас всасывается в кровь. Этим пользовались рабочие спиртопроизводящих или спиртоиспользующих производств, они в конце рабочего дня выпивали спиртику и шли через проходную, как ни в чём не бывало, а выйдя на улицу выпивали водички и сразу же становились весёлыми!)

-    Тимофей Иванович, спасибо не надо мне больше воды, я уже напился! – проговорил я, направляясь к дивану. Присутствующие засмеялись, а директор прямо расхохотался.

-    Ну что, товарищи, наш человек приехал, сразу видно механизатора!

Планёрка вскорости закончилась, всё тот же Николай по распоряжению директора потащил мои вещички обратно в машину и отвёз меня в совхозную гостиницу, где мне выделили для проживания двухместную комнату. Я разделся и блаженно растянулся на свежих прохладных простынках, предварительно выдув не менее литра холодной воды, сразу же спирт всосался в кровь и я почувствовал, что катастрофически быстро и очень сильно пьянею. Уснул я, как убитый, и проснулся только к вечеру, чего-то пожевал, опять напился воды и снова «захорошел» и опять провалился в сон теперь уже до утра. А рано утром проснулся отдохнувшим и со свежей на удивление головой. Потом я выяснил, что у совхоза   были какие-то деловые контакты с Саратовским ликёро-водочным заводом и директору частенько привозили гостинец в виде фляги со спиртом. Так что спирт был чистый, хлебный, не какой ни будь суррогат, а сырьё для высококачественной саратовской алкогольной продукции. Уже в 6 часов я был в кабинете директора на планёрке, где меня встретили как своего человека. Моя жизнь в совхозе заладилась!

НОЧЬ ПОД НОВЫЙ ГОД

Я шёл с кафедры, где мне выпало предновогоднее дежурство. Все сотрудники наши уже давно ушли и только я, как ответственный дежурный должен был торчать там до 11 часов ночи. А всё это была блажь профессора, который считал, что кафедра не место для всяких там пьянок-гулянок, до которых были очень охочи аспиранты. И шеф решил, что на кафедре должен гореть свет, свидетельствующий об энтузиазме кафедральных работников, которые и в предновогоднюю ночь не могут оторваться от любимой работы. Но главное, чтобы дежурный на кафедре отпугнул словом и делом всех, кто захотел бы там гульнуть, да ещё с девочками. Бывало, что в праздничные дни шеф проводил инспекторские вылазки на кафедру в неурочное время, чтобы застукать там злоумышленников. Но в этот раз было точно известно, что визита не будет, так как на Новый Год шеф с супругой приглашён на празднование в обкомовские дачи в Октябрьском ущелье. Однако звонка на кафедру от него можно было ожидать до 10 вечера в любой момент. Поэтому я честно отсидел на кафедре положенное время и ушёл где-то в 10 часов 20 минут, а в половине одиннадцатого я уже был на углу улиц Максима Горького и Проспекта Кирова у большого гастронома, который работал до 11 часов. На кафедре оставались два аспиранта, со своими девчонками, которые договорились переночевать с ними в общежитии, благо на праздники многие студенты уехали домой и некоторые комнаты пустовали. Но чтобы не привлекать внимания коменданта и дежурных вахтёров в комнаты на ночлег следовало пробираться тихо, без шума и лишнего света. А вот застолье решено было организовать в лаборатории, окна которой выходили в глухой тупик. С этим Вадим и Олег пришли ко мне, так как ключи от кафедры и от лаборатории были у дежурного преподавателя. Зная, что шефа точно не будет, я не видел проблемы в том, чтобы пойти ребятам навстречу. Была только одна просьба: перед уходом выключить везде свет, закрыть краны и проверить, надёжно ли захлопнулись входные двери. Ребята мне это клятвенно обещали и уже в 9 часов они пришли со своими подругами на кафедру. Естественно, что они пришли не пустые. И чтобы скоротать время до нового года, решили немного присесть к столу. Присели, выпили раз, другой, третий, а там и 10 часов подоспело, и я ушёл с кафедры.

Половина одиннадцатого перед Новым Годом – это довольно поздно. На улицах становилось всё меньше прохожих. Все они торопились поскорее добраться домой к Новогоднему столу, так как до Нового Года оставалось всего ничего. И только у гастрономов ещё топился народ, в самый последний момент что-то докупая к праздничному столу. Изредка проскальзывал сквозь пелену тихо падающего с неба снега автомобиль или припоздавший троллейбус. Я знал, что к Новогоднему столу я точно успею, и ещё я знал, что мне уже ничего не надо ни покупать, ни делать перед Новым Годом, и что я могу не спешить. Чувствовал я себя превосходно! То лёгкое подпитье, которое возникло в результате маленького междусобойчика на кафедре, создавало благостное настроение и ощущение любви ко всему сущему вокруг тебя! С неба сыпал и сыпал снег. Снег был лёгкий, почти невесомый и очень пушистый. А то вдруг начинал падать тяжёлыми хлопьями. Я стоял и тихо улыбался, подняв лицо кверху и пытаясь открытым ртом поймать прохладные снежные хлопья, которые, медленно и плавно кружась, падали с высокого тёмного неба. Неба было практически не видно – оно скрывалось сплошной темнотой за резкой границей света от уличных фонарей. Снег искрился в свете фонарей сказочной алмазной россыпью. Было безветренно, тепло и очень красиво. Наверное, я представлял собой забавную фигуру: этакий взрослый балбес стоит, задрав вверх голову, и ловит ртом снег. Но никому до меня не было дела, все спешили домой, и проходили мимо. И только одна симпатичная девушка в вязаной шапочке с помпоном, в таких же вязаных варежках и модных сапожках вдруг остановилась и, глядя на меня, широко улыбнулась. Её большие глаза искрились смехом, заснеженные кудряшки вздрагивали над высоким чистым лбом. Я уже не ловил ртом снежинок, но мой рот продолжал быть глупо открытым. Она неудержимо расхохоталась и задорным голосом, который прозвучал в моих ушах как мелодичная музыка, задорно сказала: «С Новым Годом, разиня!» Я захлопнул рот, хотел что-то ответить, но не тут-то было! Где там было успеть ответить, когда она уже убегала, продолжая смеяться. Я только и сумел, что выкрикнуть: «Эй, подожди!» Но она лишь обернулась на ходу, улыбнулась ещё раз и помахала рукой. А я продолжал стоять, глядя ей в след и единственное, что мог, это стоять и глупо улыбаться. Так продолжалось некоторое время. И вдруг родились рифмованные строчки, которые до сих пор мне дороги, как память о чём-то неуловимо прекрасном, очень чистом и безвозвратно потерянном. Когда я их перечитываю, то неизъяснимая грусть щемит мне сердце сознанием того, что жизнь прекрасна, огромна, необъятна и многовариантна, а человеческое существование так коротко и чаще всего безальтернативно. Вот эти стихи:

НЕЗНАКОМКЕ

Долго зачарованный
На углу стоял,
Снег пушистым бархатом
Землю покрывал.

И снежинки нежные
Давно скрыли след.
В даль гляжу туманную,
А тебя уж нет…

Как луч солнца ясного
В непогодь и хмарь,
Промелькнула мимо ты,
И умчалась в даль!

Взгляд задорный бросила –
Он мне в сердце пал!
Долго зачарованный
На углу стоял…

А на празднование Нового Года за семейным столом я всё-таки успел. Наступил 1963 год!

Set as favorite

Bookmark

Email This

Trackback(0)

TrackBack URI for this entry

Комментарии (0) Add Comment

RSS feed Comments

Написать комментарий

< Предыдущая		Следующая >

О нас
Лютеранство - одно из наиболее распространенных направлений протестантизма. Возникло на исходе первой четверти XVI в. как реформационное движение в католической среде, вдохновленное идеями Доктора Мартина Лютера. Последовавшие преобразования привели к самостоятельному церковному оформлению этого движения. Сам Лютер возражал против термина Лютеранство в отношении к вероисповеданию и церкви, считая истинным названием "евангелическое христианство". Окончательно понятие утвердилось как наименование конфессии в XVII в.

ПАРТНЕРСТВО

Поддержите служение нашей церкви

Рассылка

Информация

СТАТУС ПРЕДСТАВИТЕЛЯ НПО ПРИ ООН: ВИЗА В США - БЕЗ ПРОБЛЕМ

НПО «Парус надежды» с консультат...

ВАШ ХРИСТИАНСКИЙ АДВОКАТ !!!

НУЖЕН СВОЙ АДВОКАТ??? ОДНОЗНАЧ�...

ХРИСТИАНСКИЙ ЛАГЕРЬ В ФИНЛЯНДИИ

АРЕНДА ПОМЕЩЕНИЙ ДЛЯ ПРОВЕДЕНИЯ БОГОСУЛЕЖЕНИЙ, КОНФЕРЕНЦИЙ И СЕМИНАРОВ

фотографии зала 2.СДАЁТСЯ ПО�...

PR-ОТДЕЛ В АРЕНДУ! САЙТ БЕСПЛАТНО!

План абонентского PR-обслуживани�...

ЦЕРКОВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Расписание указано для Москвы, �...

СТАТЬ ЛЮТЕРАНСКИМ ПАСТОРОМ

1.Призвание от Бога Псалом 39:8-9 ...

ВОЙТИ В СОСТАВ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

О Лютеранстве

Кто такие лютеране?

Ваше мнение

ДАЁТЕ ЛИ ВЫ ДЕСЯТИНУ?

	Да.Десятина - это Божия заповедь с обетованием
	Я знаю, что нужно давать, но у меня сейчас нет возможности
	Буду давать когда отдам долги
	Давать не нужно никогда

Популярное видео